Милош Форман - Призраки Гойи

— Что это значит? Перестал стареть? У него не появлялись морщины? Его волосы не седели?

— Нет, конечно, ничего подобного. Всё было как у всех. Просто он не осознавал этого. Все дни были для него одинаковыми. Но в остальном он не был ненормальным.

— При чем тут эта бедная женщина? — спрашивает Лоренсо.

— Допустим, что у нее и впрямь отняли ребенка, — говорит помощник. — Я ничего об этом не знаю, но, что ж, такое может быть. На этом ее жизнь остановилась. В тот самый день. Ну и скорее всего это было давно. И она по-прежнему ищет своего ребенка.

Лоренсо смотрит на Гойю, показывающего жестом, что он не совсем это понял. Затем Касамарес, ненадолго задумавшись, замечает, что подобные случаи крайне редки.

— Да, очень редки, — соглашается Ансельмо, — но всё же случаются. Вот тому доказательство: я знал одного такого человека.

— Я почти уверен, что она всё выдумала, — говорит Лоренсо, вставая и тем самым показывая, что его ждут важные дела, а эта история, без которой он вполне мог бы обойтись, его задержала.

Он провожает художника с помощником до дверей и просит оставить ему свой адрес. Как только у него найдется минутка, право слово, он навестит Гойю и договорится с ним о встрече для семейного портрета. Он ждет жену со дня на день. Портрет с детьми. Гойя так хорошо пишет детей.

Прежде чем проститься с художником, Лоренсо успокаивает его: не стоит беспокоиться об Инес. За ней будут превосходно ухаживать. Он и вправду позаботится о ней.

В ожидании того, когда приговор будет приведен в исполнение, отец Григорио и другие обреченные на смерть томились в тюрьме, расположенной под бывшим королевским дворцом, неподалеку от Плаца Майор. Франциск I пребывал здесь в XVI веке в плену, но на верхних этажах, прекрасно обставленных и уютных. Бывшего главного инквизитора и других монахов держали в подземной части тюрьмы, где кишели вши и водились крысы. Узники ждали здесь казни, точная дата которой оставалась неизвестной.

От силы через десять дней после встречи с Инес Лоренсо попал сюда благодаря пропуску, который он сам завел и собственноручно подписал, никому об этом не сообщив. Его провели в камеру отца Григорио, где тот лежал с закрытыми глазами в рясе доминиканца, превратившейся в лохмотья, на соломенном тюфяке, прямо на земляном полу. Охранник закрыл дверь камеры и оставил обоих наедине по знаку Лоренсо. Тот подошел к матрацу. Старый Григорио, о котором, казалось, позабыло время, приподнял свои веки, и Лоренсо узнал эти бледно-голубые глаза, снова устремленные на него. Прошло несколько безмолвных мгновений, а затем губы бывшего настоятеля приоткрылись, и он спросил:

— Уже пора?

— Нет, — только и ответил Лоренсо.

Последовала еще одна пауза. Напрашивался следующий вопрос: зачем же вы тогда пришли? Но старый монах его не задал. Ответ неизбежно должен был прозвучать, и не было нужды об этом спрашивать.

Касамарес молчал. Как ни странно, именно Лоренсо, человек, облеченный властью, выглядел смущенным. Он подождал несколько дней, прежде чем решиться на этот шаг, и теперь здесь, перед лицом своего бывшего духовника, прикованного к постели болезнью, перед этими голубыми глазами, казалось взирающими на всевозможные напасти нашего мира как на забавные мелочи по сравнению с вечностью, не находил слов. Казалось, что-то еще сохранилось от былой тайной связи этих двух людей, от их давней привязанности, даже если один из них несколько дней тому назад хладнокровно решил отправить старика в мир иной, где тот надеялся — по крайней мере, он в свое время это говорил и проповедовал — обрести другую жизнь, вечную и счастливую.

В конце концов Лоренсо сказал бывшему инквизитору, что пришел к нему не в качестве официального лица.

Григорио моргнул. Он уже это понял.

— Я хотел бы задать вам один личный вопрос.

— Да? — сказал лежащий на полу старец.

— Если раньше у какой-нибудь узницы в тюрьме Конгрегации в защиту вероучения рождался ребенок, что с ним происходило?

— С кем?

— С ребенком.

— Почему вы задали мне этот вопрос?

Лоренсо, которому было довольно трудно выразить свою мысль, пододвинул табурет и уселся рядом с соломенным тюфяком. Он заявил, что этот вопрос ничего не значит, что это такой же вопрос, как и другие.

— В таком случае, — произнес отец Григорио, — зачем меня об этом спрашивать?

Он хотел сказать: зачем вы так утруждали себя, зачем потратили столько времени, зачем явились сюда, чтобы спрашивать о каких-то глупостях? И старец, конечно, был прав.