Милош Форман - Призраки Гойи

— Зачем? — спросил Жозеф.

— Чтобы съездить в Мурсию и навестить моих близких. Я не видел их уже более двадцати лет.

— Договорились, — сказал король. — Но не задерживайтесь там долго и скорее возвращайтесь. Вы нужны мне здесь.

Перед тем как уехать из Мадрида, Лоренсо отправился к Гойе, чтобы сообщить ему о планах, связанных с королевским портретом. Его слова лишь отчасти были для художника новостью: ему уже об этом говорили. Гойя стал ломаться для вида и запросил крупную сумму. Он не особенно доверял этому новоявленному королю, прибывшему из Неаполя. Надежды Жозефа на царствование, которые Гойя обсуждал со своими друзьями, казались всем призрачными, тем паче что испанские атаки было по-прежнему трудно отражать.

Но, с другой стороны, в истории уже были известны примеры — скажем, у римских императоров или оттоманов — долговечных династий, происходивших от генерала-мятежника или премьер-министра-убийцы. В сущности, рассуждали испанцы, по-видимому, невольно поддаваясь влиянию французских идей, не лежит ли в основе любой монархии переворот, возглавляемый узурпатором? Кто бы мог предсказать в ту пору неминуемый крах французского орла? Наполеон властвовал над Европой от Атлантического океана до Вислы. Он посадил членов своей семьи на все свободные троны. Все ресурсы, все сведения и все решения проходили через него. Когда Бонапарт встречался с русским царем Александром, он обнимал его и называл братом. Царь тоже выражал Наполеону дружеское расположение и брал его за руку. Министры же древних монархий терпеливо ждали своего часа за дверью. Одна лишь Англия на протяжении восьми лет оказывала Бонапарту сопротивление. Она побеждала его на море, причем в каждом сражении. Но разве могла Англия в одиночку завоевать Европу?

Гойя воспользовался этим визитом, чтобы разузнать об Инес.

— У нее всё хорошо, — сказал ему Лоренсо, — я поместил ее в одно хорошее место, где друзья заботятся о ней. Меня уверяют, что ей уже лучше.

Каким образом, спросил его также художник, можно быть республиканцем, вдобавок убежденным республиканцем, и в то же время смиренно служить императору? Гойя задал этот вопрос с наигранным простодушием, как будто ему, глухому невежде, хотелось бы раскрыть некоторые секреты этого мира.

— Наполеон — император, правда, — ответил ему Лоренсо, повторяя свой заученный урок на другой лад. — Но, во-первых, этот император вышел из народа и избран народом. Он не захватил власть силой либо хитростью, путем измены или убийства. Французы сами призвали его на престол. Они избрали его подавляющим большинством голосов. К этому следует присовокупить тот факт, что он действует не только в интересах Франции. Наполеон воскресил Польшу и сейчас освобождает Испанию от трех столетий мучительной тирании. Везде, где бы он ни появлялся, народы встречают его с воодушевлением. В чем же его можно упрекнуть? Бонапарт, несомненно, является закономерным следствием, сыном революции, идеи которой он заимствовал, дабы возвести их в разряд универсальных законов. А ведь нет ничего, — продолжал Касамарес, возвращаясь к своей излюбленной навязчивой идее, — ничего важнее законов, законов, которые выдвинул народ и отстоял меч величайшего из воинов.

Гойя, понявший не более половины этой речи, несмотря на жестикуляцию переводчика и усиленную артикуляцию своего гостя, говорил: да, согласен, Наполеон пользуется популярностью или, по крайней мере, создает видимость таковой, но здесь-то, в Мадриде, как и, конечно, в других городах, прекрасно известно, что людям, которые рукоплескали ему в тот единственный день, когда он показался на публике, заплатили. А что, если он тоже тиран, тиран нового образца, маскирующийся под республиканца?

— Разумеется, я об этом думал, — ответил Лоренсо. — Я часто об этом думал и думаю до сих пор. Наполеон развелся, потом снова женился, он мечтает о сыне, хочет основать династию. То, что он — честолюбивый человек, ни у кого не вызывает сомнений. Но приходится выбирать: либо засохшая грязь прошлого в лице слабоумных монархов, передающих от отца к сыну слишком тяжелую для них корону, обременяющую пустые головы, всех этих безмозглых королей, забывающих в пути о своем народе, либо энергия перемен, веяние новых времен, распахнутых настежь времен, чреватых угрозой деспотизма, да, надо это признать, но временного деспотизма, от которого народ сможет освободиться, когда захочет, как он уже избавился от тиранов, передававших власть по наследству.