Милош Форман - Призраки Гойи

Зато в ноябре, после хлопот, в которых принимал участие епископ Мадрида, знавший Томаса, оригинал признания Лоренсо с надлежащими разъяснениями попал в руки отца Григорио.

В отличие от короля, инквизитор прочел его без смеха, причем несколько раз. Он узнал подпись Лоренсо, вызвал монаха, встретился с ним наедине и осведомился, что означает этот текст. Касамаресу пришлось согласиться, что речь идет о признании, что он, действительно, написал и подписал эту бумагу.

— Но почему? — спросил его духовник.

— Потому что меня истязали.

— Истязали? Вас?

— Да. Точнее, подвергли пытке. Именно так они выразились.

— При каких обстоятельствах? В каком месте?

— У одного купца, пригласившего меня на ужин. Это случилось в их доме, в столовой. Я ни о чем не подозревал. Меня завлекли в ловушку.

— Те же люди, что дали деньги на восстановление церкви?

— Да, отец мой. С ними был Гойя. Художник.

— Тот, кому вы заказали свой портрет?

— Он самый.

— Значит, вас пригласили на ужин, пытали, и вы написали, а затем подписали этот текст?

Лоренсо упал на колени перед главным инквизитором и стал молить его о прощении. Он едва ли не плакал, закрывая глаза рукой.

— Я — слабый человек, — говорил монах. — Я считал себя сильным, а оказался слабым. Я слаб, как ребенок. Как только мне стало больно, я уступил. Они заставили меня подписать бог весть что.

— Именно поэтому вы просили меня освободить их дочь?

— Да, отец мой…

— Если бы мы ее освободили, они не предали бы ваше признание огласке?

— По крайней мере, так они говорили…

— Известно ли вам, что король держал его в руках?

— Нет. Я этого не знал.

— По-видимому, это сильно его рассмешило. Но он ничего не предпринял, как обычно.

— Прошу у вас прощения, отец мой, а также у Бога.

— В первую очередь у Бога.

Глава ордена опустил глаза и вновь погрузился в безмолвие, которое было его отличительным признаком. За несколько минут на него обрушился поток сведений, в которых он едва мог разобраться; всё это напоминало кошмарный сон, словно он пытался распутать бесконечную пряжу или прочесть книгу со слипшимися страницами.

Стало быть, Лоренсо. Человек, которому он доверял и которого считал своим преемником, вляпался в дурацкую историю… Какое решение принять? Вне всякого сомнения, благодаря Бильбатуа вскоре об этом узнает весь Мадрид. Может быть, копии признания уже ходят по рукам, в лавках, редакциях газет, кабинетах министров, тавернах.

— Вы отдаете себе отчет в том, что натворили?

— Да, отец мой.

— Какой вред вы причинили Конгрегации в защиту вероучения? А также религии?

— Да…

— Хотите еще что-нибудь сказать?

Лоренсо поднял свои темные глаза и встретился взглядом с голубыми глазами своего духовника. О чем, о каком секрете тот собирался с ним говорить? Может быть, он намекал на Инес, на их совместные молитвы? Был ли этот вопрос задан случайно? Или с умыслом?

Во время встреч с Инес Касамарес принимал всевозможные меры предосторожности. Неужели у монастырских стен всё же были уши? Или глаза?

Главный инквизитор настаивал:

— Не хотите ли, чтобы я вас исповедовал?

Это означало: не хотите ли, чтобы я выслушал вас, как постороннего человека, не опасаясь, что ваши потенциальные признания окажут малейшее влияние на мое решение, на мое поведение?

Лоренсо некоторое время колебался, прежде чем ответить:

— Нет, отец мой, благодарю вас. Я всё сказал.

— Очень хорошо.

Глава ордена встал и сказал:

— Возвращайтесь в свою келью. Не покидайте больше монастыря. Я извещу вас о своем решении через несколько дней.

Лоренсо повиновался и удалился.

Уже на протяжении нескольких месяцев Франсиско Гойя слышал шум в ушах. Временами эти звуки становились очень резкими и причиняли ему боль, настолько сильную, что он сжимал голову руками. Случалось, он даже кричал. Это могло продолжаться минуту-две, а затем шум слабел и пропадал. Он появлялся с нерегулярными промежутками, и ничто не позволяло предугадать его. Гойя мог мучиться три-четыре раза на дню, а потом целую неделю обходиться без приступов.

Он обращался ко многим врачам, в том числе к тому, который практиковал при дворе, и получал разные заключения. В основном медики объясняли эти приступы чрезмерным применением кислот во время печатания гравюр. Пары кислот, которыми дышал художник, причиняли вред его ушам и носу, а также, вероятно, горлу. Но уши у Гойи не болели. Другие, как обычно, говорили о «лихорадках» либо воспалении, раздражении. Никто так и не смог с точностью сказать, отчего он страдает.