Милош Форман - Призраки Гойи

Это не выдерживало никакой критики, он прекрасно это понимал. Никто бы не поверил, что человек, занимающий положение Лоренсо, стал бы на дружеском ужине высмеивать ради забавы обряды инквизиции. К тому же при этом были свидетели: члены семьи Бильбатуа, слуги и Гойя.

— Я не знаю, когда всё это закончится, — сказал монах Инес. — Надеюсь, как можно скорее.

— Я хочу отсюда уйти.

— Я тоже хочу, чтобы вы отсюда вышли. Хочу, чтобы вы вернулись к вашим близким. Будь это в моей власти, я освободил бы вас сегодня же. Поверьте. Я уничтожил бы всё, что касается вас.

— Уверена, вы можете мне помочь.

— Да, я сделаю всё, что смогу, обещаю. Но если кто-то и может вам помочь, то это Бог. Он выше всех желаний, всех преград. Хотите, чтобы мы вместе помолились?

Да…

Они встали на колени рядом, параллельно кровати, обратив взоры на распятие, и начали молиться вдвоем, как молились уже не раз. Едва они успели произнести несколько фраз, как голова девушки стала клониться к плечу Лоренсо. Мгновение спустя она уже покоилась на его плече.

Доминиканец не думал отталкивать Инес, напротив. Он даже не отстранил ее. Ему нравилось прикосновение ее кожи и волос, этой нежной щеки на его еще истерзанном плече. Он тоже наклонил голову, коснувшись головы Инес. Чуть позже Лоренсо опустил руки и медленно обвил одной рукой талию девушки. Он почувствовал короткое содрогание, которое тут же прошло. Монаху были неведомы реакции женского тела. Они могли разве что удивить либо напугать его. Поскольку тело, ощущавшееся сквозь ткань, явно не желало ни отстраняться, ни отталкивать его, он привлек его к себе. Тело не сопротивлялось и даже еще сильнее прижалось к нему.

По-прежнему продолжая молиться, не отрывая взгляда от Христа на кресте, Лоренсо позволил увлечь себя в непостижимую дивную бездну, глубины которой оставались для него неизвестными.

Касамарес поставил сундучок в закрытой комнате монастыря и ждал больше недели, прежде чем попросить о свидании с отцом Григорио.

Теперь они разговаривают в присутствии еще одного монаха, отца Игнасио, выполняющего обязанности эконома; тот пересчитывает груды монет, лежащих в ларце. Он занимается этим уже больше часа. Эконом считает, пересчитывает и отмечает суммы на листке бумаги карандашом, чтобы можно было стереть эти записи, не оставив следа. Отец Григорио и Лоренсо терпеливо ждут. Инквизитор в очередной раз просит повторить имя дарителя, которое он никогда не слышал. В конце концов монах называет общую сумму, которая оказывается внушительной.

— Достаточно ли этого для реставрации церкви? — спрашивает Игнасио.

— Вполне достаточно, отец.

— Прекрасно. Стало быть, мы можем начать работы. А пока сложите это аккуратно.

Он собирается встать, когда Лоренсо сообщает:

— Взамен имеется одна просьба.

— Такое часто бывает, — говорит отец Григорио, вновь усаживаясь. — О чем на сей раз идет речь?

— Этот купец хотел бы увидеть свою дочь.

— Свою дочь? Она у нас?

— Да, отец.

— Каков ее статус? Это подсудимая?

— Да.

— Что за обвинение выдвинуто против нее?

— Тайное совершение иудейских обрядов.

— А..

— Ее далекие предки — евреи.

— Сколько лет обвиняемой?

— Восемнадцать лет.

Инквизитор несколько секунд размышляет и снова спрашивает:

— Как вы отреагировали на эту просьбу?

— Я сказал, что буду ходатайствовать за девушку.

— С какими аргументами?

— Ее молодость, незнание жизни, не злостный характер ее вины. В сущности, нам известно только, что она отказывается есть свинину, утверждая, что не любит это мясо.

— Мы добились от нее признания?

— Да, отец мой.

— Путем допроса с пристрастием?

— Обычного допроса с пристрастием, да, отец мой.

Этот разговор происходит на фоне звона золотых и серебряных монет, которые монах-эконом неторопливо укладывает в ларец. Глаза главного инквизитора перебегают от этой кладези богатства к хмурому лицу Лоренсо, ожидающего ответа, и обратно.

Наконец, он заявляет:

— Мы принимаем сей великолепный дар с нижайшей признательностью, во имя Иисуса и его апостола, сомневавшегося в воскрешении Господа, прежде чем ему довелось прикоснуться к еще открытым ранам Христа. Сомнение становится грехом лишь в том случае, если оно перерастает в упрямство и упорство, то бишь в гордыню. В противном случае оно может оказаться полезным и даже необходимым этапом на тернистом пути познания истины.

Лоренсо слушает эти прекрасные слова, зная, что сообразно приемам, которым его обучали, их произносят лишь для того, чтобы скрыть мыслительный процесс, который совершается в то же самое время в гибком и остром уме настоятеля. Тот добавляет, что имя Томаса Бильбатуа будет высечено золотыми буквами внутри самой церкви, чтобы увековечить это щедрое благодеяние.