Милош Форман - Призраки Гойи

Лоренсо начал спускаться по лестнице в сопровождении обоих слуг. Он не оборачивался.

Наверху стоял Томас Бильбатуа с документом в руке. Он громко пожелал гостю доброй ночи и напомнил, что бумага будет уничтожена в тот самый миг, когда Инес переступит порог отчего дома.

Лоренсо ушел, так и не оглянувшись.

Гойя, который привез монаха в экипаже, ждал на улице, чтобы отвезти его обратно. Увидев Лоренсо, он подошел к нему и спросил, как тот себя чувствует. Он предложил ему сесть в коляску. Касамарес проигнорировал художника. Он медленно побрел по улице. Гойя пошел за доминиканцем, говоря, что монастырь далеко, и экипаж с лошадью здесь, в его распоряжении. Он прибавил, что ему очень жаль, что он не мог этого предусмотреть и что Бильбатуа окончательно свихнулся. Художник говорил всё, что только приходило ему в голову, предвидя, что последствия этой истории могут оказаться ужасными, даже для него.

Лоренсо не проронил в ответ ни звука и даже не посмотрел на Гойю. Казалось, художник для него больше не существовал. Доминиканец ушел пешком, слегка сутулясь.

Двое слуг следовали за ним. Тот, что шагал первым, сгибался под тяжестью сундучка. Другой, державший фонарь, замыкал шествие.

Вокруг свечи фонаря образовалось световое пятно. Гойя недолго смотрел ему вслед. Вскоре оно исчезло в ночной темноте.

На следующий день, с утра пораньше, Лоренсо зашел в келью Инес. Она ждала монаха, зная, что накануне (он ей об этом сообщил) ее родители пригласили его в их дом. Девушка, сгоравшая от нетерпения, сразу же спросила, как дела у отца, всё ли в порядке в доме.

— У них всё нормально, — промолвил Лоренсо.

— Ужин прошел хорошо. Вы хорошо поели?

— Да, прекрасно, — ответил доминиканец.

— О чем вы говорили? Обо мне?

— Да, конечно. Только о вас.

— Ну так что же?

Лоренсо, решивший ничего не говорить Инес, ответил, что всё в порядке, что родители очень ее любят и, естественно, беспокоятся за нее. Он же их успокоил.

— Я тоже их люблю, — сказала девушка. — Ужасно люблю. Мой отец — необыкновенный человек. Обожаю с ним работать. Он объехал целый мир, интересуется всем на свете, и у него друзья во всех уголках земли. Он удивляет меня каждый день.

— Могу это понять, — заметил Лоренсо.

— Что вы решили? Скоро ли я вернусь домой?

Касамарес, разумеется, ждал этого вопроса. Но он не знал, что на него ответить. Всю минувшую бессонную ночь, во время которой у этого несчастного всё еще болели плечи, он, пытаясь обрести свой хладнокровный действенный разум, задавался вопросом: что делать? Освобождение Инес от него не зависело. Девушка должна была предстать перед судом инквизиции, и точка. Невозможно этого избежать, тем паче, что он сам был инициатором новой судебной процедуры.

Притом процесс мог затянуться на несколько месяцев, в то время как Бильбатуа грозил, добиваясь своего, что он не станет долго ждать.

Можно ли было обойтись без суда? Вероятно, да, даже в случае подозреваемого, признавшегося в своих преступлениях или заблуждениях. Инквизиция сталкивалась с подобными исключениями, по правде сказать, крайне редкими, к тому же в прошлом. Но после окончания следствия для этого требовалось, помимо поддержки весьма влиятельных особ, согласие главного инквизитора и высшего совета Конгрегации в защиту вероучения. Какие доводы мог бы предъявить им Лоренсо? Как убедить их, что надо отказаться от того, за что он ратовал сам? Как скрыть от вышестоящих вчерашнее унижение, пытку и бессмысленное признание? Как отреагировал бы на это отец Григорио, доведись ему об этом узнать?

Все эти вопросы не давали монаху покоя. Его тяготил еще один вопрос, на который он не находил ответа: что мог сделать Бильбатуа? И что тот собирался предпринять? Лоренсо хотел было немедленно отправиться к Гойе, чтобы попросить его разузнать о намерениях купца. Однако Гойя его предал. Предложив Касамаресу отужинать в доме Бильбатуа, он заманил его в гнусную подлую западню. Очевидно, умышленно. Лоренсо не мог ему этого простить.

Собирался ли Бильбатуа обнародовать его, Лоренсо, признание? Но каким образом? Не покажет ли он его первым делом отцу Игнасио? В таком случае, не должен ли Лоренсо опередить торговца и признаться во всем своему непосредственному начальнику, непосредственно и конфиденциально, рассчитывая на его благосклонность?

А это нелепое признание, как к нему отнесутся? Разве кто-нибудь может принять его за чистую монету, поверить в его искренность? Лоренсо втайне возлагал надежды на этот довод. Здравомыслящие люди скорее всего подумают, что речь идет о какой-то глупости, о чьей-то злой шутке, disparate. Не следует ли, ему, Лоренсо, предупредить события, доложить о случившемся и, скажем, заявить: как-то раз, во время вечеринки с друзьями мы придумали одну игру, состязание в немыслимых признаниях. Лично я признался в том, что я — обезьяна, вдобавок гибрид. И мне вручили первый приз.