Милош Форман - Призраки Гойи

— А что касается его дочери? — спрашивает Лоренсо.

Инквизитор еще несколько мгновений раздумывает, прежде чем сказать:

— Что касается его дочери, я лично буду молить нашего Господа, чтобы он заступился за нее.

— Мы не можем ее отпустить?

— Сие было бы несовместимо с нашими принципами, брат Лоренсо, это хорошо вам известно. Сие было бы тем более прискорбно, что мы недавно усилили эти принципы по вашему же почину. Отпусти мы теперь эту девушку, сознавшуюся в своих заблуждениях, сие просто-напросто означало бы, что мы ошиблись, и инквизиторский допрос с пристрастием утратил Божественную связь с истиной. И все наши враги тотчас бы этим воспользовались. Уверен, вы понимаете, что я хочу сказать.

— Да, отец мой.

Инквизитор внимательно смотрит на Лоренсо, который склоняет перед ним голову. Он даже кладет руку на плечо монаха. С тех пор как настоятель знает Лоренсо, он уважает его и даже восхищается им. Несмотря на различие в их происхождении и несхожесть характеров, он временами ощущает свою близость к этому крестьянину. Видимо, это можно назвать любовью.

Отец Григорио с присущей ему, вероятно, более скрытной, более сдержанной, более мягкой и гибкой точкой зрения разделяет твердые убеждения Касамареса и хотел бы, чтобы эти принципы одержали верх; при этом он не вполне уверен в том, что они являют собой путь, предначертанный Богом, ибо в этом отношении Игнасио разделяет сомнения апостола Фомы. Главного инквизитора поражают темперамент Лоренсо, его воодушевление и работоспособность, характерная для него удивительная редкая смесь дисциплинированности и страстного пыла, даже если он порой угадывает за внешней силой монаха и его верностью своему долгу тайную слабость и скрытую растерянность, а также необъяснимый трепет, потребность в поддержке и утешении, граничащую с внутренним страхом. Отец Григорио был бы не прочь иметь такого сына, как Лоренсо.

— Послушайте, — обращается он к монаху. — Я скажу вам кое-что, о чем вы знаете, но о чем стоит постоянно помнить. Люди грешны. Простые смертные, вы и я. Все мы — жертвы заблуждений. Даже и в особенности тогда, когда мы считаем, что правы. Уж кому-кому, а вам я не стану говорить, что нас искушает дьявол. Нет. Дьявол — внутри нас. Он зовется уверенностью. Личной, персональной уверенностью. Полагаю, вы меня понимаете?

— Да, отец мой.

— И всё же мы нуждаемся в уверенности, ибо без нее мы бессильны. В той самой сокровенной непоколебимой уверенности, которую называют верой. Дабы устранить это противоречие, дабы противостоять соблазнам личной уверенности, подстерегающим всех нас, мы нуждаемся в церкви. Именно поэтому мы ее создали. Мы сотворили нашу мать. Все люди испытывают потребность в коллективной совести, идет ли речь о религии или даже о политике. Они нуждаются в совести, связывающей традицию с ее неоценимым вкладом с нынешними идеями, самыми современными понятиями, присущими таким братьям, как вы, идеями, ниспосланными нам Богом. Вы, конечно, меня понимаете?

— Да, отец мой.

— В сущности, это очень просто. Все мы грешники, но церковь всегда права.

Лоренсо кивает. Он смиряется с неизбежным. Во всяком случае, сегодня бесполезно продолжать этот разговор. Ему, угодившему в собственную западню, незачем настаивать.

Брат-эконом закончил укладывать сокровище в ларце. Он почтительно кланяется отцу Григорио и удаляется. Монах держит сундучок под мышкой правой руки, прижимая его к бедру. Он передвигается с трудом.

Как только тот уходит, Лоренсо смотрит на инквизитора так, точно собирается что-то внезапно ему сказать. Может ли он рассчитывать встретить за этими дрожащими щеками, в этих голубых глазах капельку понимания и сострадания? Признание уже готово сорваться с его уст. Наверное, это выход — сказать всё. Всё? Нет, это ему не под силу. Даже признайся он в бредовой затее Бильбатуа, поведай о пытке, которой его подвергли, и вынужденном признании, как рассказать об Инес и об их совместных ежевечерних молитвах в ее камере? Как об этом сказать?

Прозрачные голубые глаза глядят на монаха в упор. Догадываются ли они о снедающем его тайном беспокойстве, слышат ли немой призыв о помощи и слова, рвущиеся из груди, которые удерживает некая сила? Возможно. Но о подобных тревогах не говорят, разве что иногда в исповедальне, откуда не ускользает ни один секрет.

Инквизитор поднимает правую руку и делает благословляющий жест. Монах осеняет себя крестом. После того как настоятель тихо произносит «In nomine patris, et filii…», Лоренсо говорит положенное слово: