Милош Форман - Призраки Гойи

— Да, присмотрись хорошенько. Я слегка приподнял ей веки. Никто и не заметит.

В разгар этой производственной дискуссии в дверь мастерской постучали. Один из помощников открыл. На пороге стояла небольшая группа: два доминиканца в черно-белых одеждах и за ними — трое мужчин в сером и коричневом, по дурному запаху которых можно было понять, что это familiares.

Гойя, тотчас же забеспокоившись, вышел к посетителям и спросил, что им угодно.

— Вы — Франсиско Гойя и Лусиентес? — осведомился один из монахов.

— К вашим услугам.

— Нам сказали, что вы написали портрет Лоренсо Касамареса.

— Так точно. Он закончен.

— Мы можем его увидеть?

— Ну конечно. Пройдите сюда.

Художник проводил гостей в другую комнату, служившую ему складом, и показал портрет Лоренсо, стоящий на полу. Портрет, вставленный в раму, ждал здесь уже несколько недель, прошедших со времени последнего визита Касамареса. Гойя остерегался посылать какое-либо извещение в монастырь, дабы не подливать масла в огонь, напоминая о деле Бильбатуа. Чтобы что-то сказать, художник сообщил монахам (familiares остались за дверью), что раму выбрали с обоюдного согласия.

— Надеюсь, он понравится брату Лоренсо, — прибавил он.

— Дело не в этом, — сказал один из монахов.

— Почему?

— Его с нами больше нет.

— Как?

— Касамарес больше не принадлежит к братии, он уже не один из нас. Он обесчестил себя и пустился в бега.

— В бега?

— Да. Пять дней тому назад. И мы пришли конфисковать его портрет. Вот приказ Конгрегации в защиту вероучения.

— Да-да, конечно, — произнес Гойя, даже не взглянув на протянутую бумагу.

— Значит, мы можем это унести?

— Картину? Ну конечно.

Монахи сделали знак familiares, которые приблизились, чтобы взять портрет. Рамочный мастер, рабочие и помощники Гойи с любопытством наблюдали за этой сценой.

Один из монахов, по-видимому возглавляющий группу, взял Гойю за руку, отвел его в сторону и прошептал ему на ухо:

— Если, часом, он даст вам о себе знать, немедленно известите нас.

— Да-да, положитесь на меня.

Трое мужчин в серо-коричневом медленно прошли через мастерскую, унося портрет Лоренсо Касамареса, который они держали наперевес. Гойе хотелось расспросить о причинах и обстоятельствах этой немилости, этого внезапного бегства. Что они узнали? Каким образом?

Он догадывался, что это решение связано с признанием, вырванным под пыткой в доме Бильбатуа, в его присутствии. Пока что, по-видимому, у Конгрегации в защиту вероучения не было намерения допрашивать его, Гойю. Зачем же ему вмешиваться в то, что его уже не касается?

Поэтому художник промолчал. Нечто, очевидно, какой-то инстинкт побуждал его к осторожности, смиренно согнутой спине и молчанию. Наверное, в данный момент лучше было просто подчиниться и не задавать никаких вопросов.

Когда картину выносили за порог, взгляд Лоренсо — великолепно написанный взгляд Лоренсо — на миг упал на художника. «Ну, вот ты и уходишь», — подумал Гойя. В какие края лежит твой путь? Этого ему было не суждено узнать.

Он всё же сказал монахам, прежде чем за ними закрылась дверь:

— Кстати, мне не заплатили за картину.

Один из монахов ткнул пальцем в лицо Касамареса на полотне и ответил без улыбки:

— Мы ему об этом напомним, если только его увидим.

Январь 1793 года

Портрет королевы Марии-Луизы был доставлен в королевский дворец. Он уже завершен и, скрытый под покрывалом, ждет в одной из гостиных королевского осмотра.

Карлос IV и его жена появляются в сопровождении своей всегдашней свиты, рассеянно здороваются с Гойей и усаживаются на приготовленных для них стульях. Их сын Фердинанд не пришел. Мануэль Годой также отсутствует. Он был вынужден отбыть из Мадрида по делам.

После того как все расселись по местам, Гойя подает сигнал, и его помощники снимают завесу. Картина, покрытая лаком и вставленная в раму, предстает перед собравшимися. Все смотрят на нее.

Гойя же глядит на лица августейших особ, ожидая какой-либо реакции, но ничего на них не замечает: ни удовлетворения, ни порицания. Ни малейшего удивления, ни покачивания головой, ни гримасы. Ни даже улыбки. Можно подумать, что они рассматривают чистый холст и ничего там не видят.

Король с королевой, застыв в неподвижных позах, целую минуту хранят молчание. Сам же Гойя, стоящий рядом с полотном, не знает, что сказать и что сделать. Он не осмеливается что-либо спросить. Он просто ждет.

Королева встает первой, не проронив ни слова, и король тотчас же следует ее примеру. Они покидают гостиную, ни разу не взглянув на художника, и увлекают за собой других. Из коридора доносятся звуки их удаляющихся шагов. Дверь закрывается. Вот и всё.