Милош Форман - Призраки Гойи

Улыбка сошла с уст доминиканца, долго рассматривавшего лучезарный портрет. Он казался воплощением юности, всех чаяний мира. От улыбки девушки вся галерея озарилась светом. Отец, мать и братья молчали, наблюдая за поведением монаха.

— Мне жаль, — произнес Томас неожиданно дрогнувшим голосом, — что моя дочь не может отужинать с нами сегодня вечером.

Лоренсо покачал головой. Можно было подумать, что он разделяет горе Томаса и тоже сожалеет об отсутствии девушки. Однако Касамарес ограничился словами:

— Превосходная работа, Гойя. Поистине превосходная.

После этого он неторопливо зашагал вперед.

Гойя несколько мгновений стоял на месте, устремив глаза на картину. Затем он тоже медленно побрел дальше.

В конце галереи, прежде чем войти в столовую, Томас показал Лоренсо небольшой стол и сделал знак подойти к нему. Двое слуг приподняли расшитую серебром ткань и сняли покров с железного ларца, стоящего на столе.

Томас сам привел в действие запоры, открыл ларец, откинул квадратик красного бархата и, как в волшебной сказке, явил взорам ряды золотых и серебряных монет, тщательно уложенных и удерживаемых на месте деревянными распорками.

Лоренсо не выразил ни малейшего удивления, несмотря на то, что блестевшие перед ним деньги составляли гигантскую сумму. Он не стал наклоняться. Его взгляд оставался спокойным.

— Кстати, — сказал монах Томасу, — надеюсь, наш друг Гойя передал вам, что я не могу допустить, чтобы кто-то заплатил за мой портрет.

— Да, он мне это говорил.

— Благодарю вас за это намерение, но, на мой взгляд, подобный жест шел бы вразрез с нашими обычаями.

— Понимаю, брат Лоренсо, — ответил Бильбатуа. — Прекрасно понимаю. На том месте, которое вы занимаете, вам не подобает никоим образом навлекать на себя подозрения. Я поступил неуместно, простите меня. Прошу вас лишь принять этот взнос для реставрации церкви моего святого покровителя.

— Благодарю от имени апостола, — произнес Лоренсо.

Слуги опустили бархат и закрыли ларец, в то время как Бильбатуа и его жена показывали дорогу в столовую. Комнату освещала великолепная огромная голландская люстра из сияющей бронзы, на двадцать свечей. Начищенные до блеска серебряные чаши и кувшины для воды, стоявшие на предметах обстановки, отражали свет.

Мария-Изабелла разместила гостей вокруг стола, и они некоторое время стояли, пока доминиканец, как подобает, читал молитву перед едой.

После этого все перекрестились и сели — Лоренсо по правую руку от Марии-Изабеллы, Гойя — по левую, и ужин начался с бутылки старого портвейна. Бильбатуа рассказал, что он кладет бочку отменного портвейна в трюмы некоторых своих кораблей, исключительно для того, чтобы вино дважды или трижды совершило кругосветное путешествие. Постоянное движение судна, дескать, улучшало его вкус и усиливало аромат.

Все подняли бокалы, вдохнули запах вина и выпили за реставрацию церкви святого Фомы. Это было безопасно. Всё дышало благовоспитанностью, учтивостью, едва ли не наслаждением от общения. Брат Лоренсо, в то время как слуги приносили маслины, ветчину, соленую рыбу, миндаль, а также кое-какие экзотические диковины, первым заговорил об Инес.

— Полагаю, — промолвил он, — что вы беспокоитесь о вашей дочери и ждете от нее вестей.

— О да, конечно, — сказала Мария-Изабелла. — Мы думаем только о ней. Наша дочь, можно сказать, никогда не покидала этого дома. Она всегда жила с нами. И у нас до сих пор нет никаких известий.

— Вы ее видели? — спросил Томас.

— Да, несколько раз.

— Как она? — спросила мать. — Чем она занимается?

— У нее всё очень хорошо, — ответил монах, торопливо отхлебнув портвейна. — Девушка спокойна, пребывает в добром здравии и шлет вам всю свою любовь. Она часто говорит о своей семье.

— В чем дело? — спросил Альваро. — Что она сделала? Мы все задаемся этим вопросом!

— Да, — подхватила мать. — Мы не понимаем, что ей ставят в упрек. Нас никто об этом не известил. Когда мы можем надеяться ее увидеть?

— Не могу сказать точно. Ей придется сначала подвергнуться суду.

За столом на миг воцарилась тишина. Казалось, даже слуги затаили дыхание. Бильбатуа спросил у доминиканца:

— Суду? Почему суду? В связи с чем?

— В связи с тем, в чем она призналась, — спокойно ответил Лоренсо.

Тишина стала еще более напряженной, осязаемой. По знаку Томаса слуги ушли на цыпочках. Они закрыли за собой двери.

— В чем она призналась? — спросила мать.