Милош Форман - Призраки Гойи

— Ее подвергли допросу с пристрастием. Только один раз. Обыкновенному допросу с пристрастием.

Это означало, что при допросе Инес ограничились методами, которые не могут привести к смерти, вызвать большую потерю крови или перлом одной из конечностей. Гойя, которому было не по себе, с тех пор как он оказался за этим столом, попросил кое-что уточнить. О чем шла речь? О дыбе? Испанском сапоге? О четвертовании?

— О простом подвешивании, — ответил Лоренсо. — Это продолжалось всего несколько минут. Признание было получено очень быстро.

В некоторых случаях слишком продолжительное подвешивание способно привести к остановке дыхания подозреваемого и повлечь за собой смерть от удушья. В давних архивных материалах встречались подобные примеры, о которых Лоренсо было известно. Он не стал об этом упоминать.

Бильбатуа спросил:

— Вы при этом присутствовали?

— Нет. Это не мое дело.

— А я-то думал, — продолжал Томас, — как и все думали, что от таких допросов давным-давно отказались!

— Так оно и было, — промолвил монах, — но нынешнее положение церкви вынуждает нас к этому вернуться.

— Отчего? — осведомился Альваро.

— Оттого, что ввиду заблуждений, омытых потоками крови, которые приходят к нам из Франции, и заразы, которая нам угрожает и даже распространяется по всей Испании, мы, как никогда, обязаны искать и защищать истину.

Мария-Изабелла положила салфетку на стол и спросила с неожиданной хрипотой в голосе:

— Вы полагаете, что моя дочь угрожала церкви?

— Возможно. Она или ее сообщники. Нам нельзя ничего упускать из вида. Если вы правоверные христиане, то должны понять.

— Объясните, — вновь заговорил Альваро, — я хотел бы знать. По-вашему, эти методы ведут к истине?

— Непременно.

— Но почему вы в этом уверены?

— Пытка — решающее доказательство истины. Другого мы не знаем.

— Скажите почему, — попросил Гойя.

— Всё очень просто.

После возвращения из монастыря, где Лоренсо принял решение, его сознание замкнулось и в то же время расширилось. Замкнулось, так как он обуздал свое мирское любопытство, выбросил из головы все либеральные, философские и научные искушения, занесенные из Франции либо из других стран, и резко, судорожно принялся цепляться за традиционную католическую веру. Расширилось, ибо внутри этой веры, которая могла показаться этаким прокрустовым ложем, он находил новые мотивы, дотоле незримые пути, идеи и образы, порой удивлявшие его самого.

Так, в этот вечер доминиканец, еще не подозревая о том, что его столь блестяще начавшаяся инквизиторская карьера, того и гляди, покатится под откос, пылко и красноречиво утверждал, что пытка — это решающее доказательство истины. Почему? Потому что невиновные никогда не признаются. Бог, вещал монах, дает им во время допроса с пристрастием (который неразумные люди именуют пыткой) силу переносить боль вплоть до конца страданий. Поэтому пытка — дар Божий.

— На тех, у кого душа невинна, как у младенца, — поучал Лоренсо, — пытка совершенно не действует. — Они легко ее выдерживают. Боль — это ключ к душе, нам всем пора это понять, иначе мы зайдем в тупик. Иисус — это высшая истина, мы все это знаем. Он — сама истина и жизнь. И вот, когда мы видим его распятым на кресте, что за образ он нам являет? Образ страдающего человека. Но того, кто страдает за правду.

Все молча слушали человека, горячо отстаивающего пытку, и думали, что он лишился рассудка. Лоренсо и впрямь производил такое впечатление. Между тем его речь оставалась связной и точной.

— Возьмем даже случай тех, кого нельзя назвать невиновными, к примеру, вашей дочери. Допрос с пристрастием заставляет этих людей признаться, покаяться в своих грехах, и это признание, уверяю вас, так как я сам в этом убедился, приносит им необычайное умиротворение и душевный покой. Допрос с пристрастием закаляет сердце и возвышает дух, это дар Божий, и мы должны воздавать ему хвалу, независимо от того, виновны мы или нет. Посудите сами: тем, кто виновен и признается, пытка приносит облегчение, ибо нет ничего более тяжкого, чем грех. Тем же, кто невиновен и не признается, она спасает жизнь.

Закуски по-прежнему стояли на столе. Кроме Лоренсо, никто к ним не притронулся. После красноречивых дифирамбов в адрес пытки, которая казалась всем бесчеловечной, Гойя довольно неловко попытался разрядить атмосферу в столовой.

— Это не выдерживает никакой критики, — заметил он, обращаясь к Лоренсо. — Пытка абсолютно ничего не доказывает. Если бы мне сделали больно, я признался бы в чем угодно! Скажем, что я — турецкий султан!