Милош Форман - Призраки Гойи

Еще некоторое время оба продолжают молиться.

Несколько дней спустя Лоренсо вызвали в Севилью по делу внутреннего порядка, а также в связи с внешней политикой. Годом раньше, в июне 1791 года французский король попытался бежать из Франции с женой-австрийкой и детьми в дорожной карете; все они были переодеты. Беглецы, которых узнали в Варенне, были арестованы на одном из местных постоялых дворов и доставлены в Париж, где им пришлось пройти сквозь две шеренги солдат, державших ружья прикладами вниз, в знак бесчестия.

По мнению искушенных наблюдателей, французская корона, возложенная на голову нерешительного и недальновидного монарха, была обречена рано или поздно упасть. Ее могла спасти лишь немедленная интервенция европейской коалиции, которая никак не могла сформироваться и к которой не решался присоединиться король Испании Карлос IV, тщетно побуждаемый к действиям Людовиком XVI.

Что касается французского духовенства, в среде которого царил раскол (священникам надлежало присягать «гражданской конституции духовенства», коль скоро они желали и впредь выполнять свои обязанности), некоторые его представители уезжали за границу, подобно эмигрировавшим дворянам, и искали защиты, убежища в соседних католических странах, главным образом, в Испании. Что делать с этими людьми? Как их принимать? На эти вопросы, в числе ряда прочих, была призвана дать ответ встреча в Севилье.

Лоренсо пробыл там дольше, чем предполагал, и вернулся в Мадрид к концу июня.

Прошла еще одна неделя и, наконец, не без помощи Гойи, Касамарес откликнулся на приглашение Томаса Бильбатуа, до сих пор не получившего никаких известий о дочери. Свидание было назначено на 6 июля.

Вечером, примерно в половине девятого, когда на улице было еще светло, Гойя и Лоренсо разом переступили порог дома торговца. Их встретил дворецкий, затем они прошли через двор, где еще кипела работа, и направились к главной лестнице, где слуги уже зажигали факелы.

Бильбатуа с обоими сыновьями встречал гостей у подножия лестницы. Купец поклонился представителю Конгрегации в защиту вероучения и поблагодарил за высокую честь, которую тот оказал ему своим визитом. Лоренсо, казавшийся спокойным и невозмутимым, ответил на это бесхитростными и долгожданными словами. Это ему очень приятно, он сожалеет, что не смог прийти раньше, и так далее.

Бильбатуа дружески поздоровался с Гойей, они даже обнялись, и пятеро мужчин поднялись по лестнице. Наверху их ждала Мария-Изабелла, очень нарядная и надевшая по этому случаю украшения. Она почти не накрасилась, так как принимала монаха, облачилась в платье с закрытым воротом и спрятала волосы под плотной черной мантильей.

Томас представил доминиканцу свою супругу, и она сказала гостю «милости просим». Он поблагодарил женщину, едва поклонившись и не дотронувшись до ее руки.

— Сюда, пожалуйста, — сказала она.

Всё это напоминало обычный вечерний прием.

Они прошли через длинную галерею на втором этаже, останавливаясь, чтобы полюбоваться моделью какого-нибудь галеона или позолоченной статуей святого, привезенной с американского континента, в которой чувствовался мощный, свободный от европейского влияния почерк неизвестного художника с мексиканских плоскогорий или из джунглей Коста-Рики. Фламандские гобелены щедро являли взору товары, привезенные со всех доселе открытых материков. Эти настенные ковры казались наиболее ценными отражениями купеческих витрин и кладовых. Земля была неистощимым рогом изобилия, милостиво предоставленным в людское распоряжение. Все сокровища мира казались доступными, как бы дарованными не оскудевающей рукой щедрой природы, некогда дикой и наконец укрощенной.

Все остановились перед портретом во весь рост хозяина дома, на котором Гойя изобразил купца на фоне моря с бороздящими его кораблями; правая рука Бильбатуа покоилась на глобусе, а в левой он держал какой-то свиток. Лоренсо выразил восхищение произведением мастера.

— Это больше, чем человек, — произнес он с улыбкой, — это сама жизнь.

По-видимому, Гойе чрезвычайно понравилась эта фраза. По-прежнему невозмутимый, Лоренсо прибавил, что, по крайней мере, у торговца были средства для того, чтобы художник нарисовал ему руки.

— Мне-то свои пришлось спрятать, — сказал он. — К счастью, я ношу сутану. И смог убрать руки в рукава.

Сделав еще несколько метров по галерее, они прошли мимо других уменьшенных, тщательно выполненных моделей кораблей, с такими же миниатюрными экипажами на палубе и в снастях, и на сей раз остановились перед недавно написанным портретом Инес, бесполезным подарком ко дню рождения, на который Лоренсо обратил внимание в мастерской художника.