Андрей Остальский - КонтрЭволюция

В конце концов, она даже привыкла, почти не обращала на эти события внимания. Наверно, думала она, в эксгибиционистском смысле мы с ним теперь «живем», мы — как бы партнеры сексуальные. Не слишком-то приятно, конечно. Ну что же, потерплю, и не такое терпела. Раз уж без этого никак… то пускай!

Главное, Мыскин действительно отчаянно бился за право Наташи проживать в городе Рязани. И шел ради этого на подвиг. Он же — должностное преступление.

Время от времени он являлся с докладом — рассказать, что происходит на фронте борьбы против Наташиного выселения. Обставлялись эти визиты весьма конспиративно. Участковый приходил поздно вечером, одетый неизменно в штатское, на пороге оглядывался. Пугал Наталью. Рассказывал про комиссию по выселению, которая никак не может собрать необходимые документы — уж он постарался, чтобы не смогла! Даже как-то просто выкрал кое-какие бумаги, а заново их собирать дело трудоемкое. Но вынужден был с грустью признать, что сколько веревочке ни виться, а концу быть. Саботировать работу комиссии вечно не удастся. При этом Мыскин так нелепо, так смешно свешивал набок свою странную голову, что Наталья не выдерживала — прыскала. А потом по-дурацки конфузилась и извинялась. Ну, в самом-то деле, человек старается, сообщает ей секретную фактически информацию — причем весьма печального содержания. Он унывает, а она хихикает, как легкомысленная девчонка, еще больше огорчая участкового.

Но тут откуда-то в голове у Натальи возникала удивительная фраза из пособия по разделке птицы: «Если кур резать в неправильном направлении, то они огорчаются». Как-то она вдруг взяла и неожиданно для самой себя сказала вслух:

— Если меня будут неправильно резать, я тоже огорчусь.

Это высказывание вызвало настоящий ступор у сержанта.

Попунцовев, он обиженно вымолвил:

— Не понял юмора.

Теперь уже Наталья покраснела — как бы он ни подумал, что она над ним издевается! Стала сбивчиво объяснять, что птицу, кажется, надо разрезать слева направо, а не наоборот, иначе горькая субстанция из желчного пузыря или из каких-то еще других внутренних органов попадает в мясо, и оно может горчить на вкус.

Сержант никогда не смеялся Наташиным шуткам, а только смотрел в упор на ее левое ухо, отчего ей было не по себе. Даже страшновато чуть-чуть делалось, и она пыталась вывести его из ступора, задавая уточняющие вопросы, что же происходит на этой комиссии, почему они так к ней пристают.

— Все дело в квартире, — отвечал милиционер, — кто-то на нее зарится.

— Ну, что же делать-то надо, в конце концов? Может, сдаться, уехать куда-нибудь?

Мыскин покраснел еще сильнее и сказал, не глядя на Наталью:

— Можно замуж выйти. Будете числиться домашней хозяйкой — а не тунеядкой.

Наталья вспомнила тут Семеныча и рассердилась.

— То есть если женщина становится слугой мужчины, то ей уже можно не работать, — прошипела она.

— Почему слугой? Если женщина занимается семьей, детьми, мужем, то это очень хорошо, общество должно это поощрять, — вступился за советскую власть сержант.

— А мужчина? Мужчина тоже может стать домашним хозяином, если его жена будет зарабатывать на жизнь семьи? Нет, ничего подобного! У вас взгляд на женщину как на содержанку! И вообще — ерунда, глупость просто. Шовинизм мужской, возведенный в закон, — и ничего больше! Нет, если уж вам — милиции, облсовету, всем вам вообще, так уж нужно обвинять людей в тунеядстве, то пусть уж будет равенство. Пусть все под эту категорию подходят — и мужчины, и женщины. И вообще…

— Но вы — не тунеядка… Вы… вы… художница, — сказал вдруг Мыскин с придыханием.

— Ну да, от слова «худо»… Значит, жрать нечего.

Так они препирались с Мыскиным довольно долго. А потом он под покровом ночи пробирался к себе в милицейское общежитие. Прощаясь, снова смотрел неотрывно на Наташино ухо, и его кадык ходил ходуном. Видно было, что он все на свете отдал бы за то, чтобы это ухо поцеловать. Но Наталья была строга, никогда не позволяла ему ничего подобного. Потому что подозревала, что за этим неизбежно последует процедура разоблачения и демонстрации мужского достоинства. Нет уж, лучше уж так, платонически… Пусть дожидается сцен в подъезде, чтобы дать волю своей похоти.

«Он молодой еще совсем, — думала Наталья. — Сколько, он говорил, ему лет? Двадцать пять, кажется…»

Как-то раз она чуть было не сказала Мыскину: «Вам жениться надо», но вовремя прикусила язык. Непонятно же, могут ли эксгибиционисты жениться.