Герман Вук - Внутри, вовне

— Столик заказан.

На ее очаровательном личике, в ее глазах, напоминавших утренние звезды, появилось задумчивое выражение. Обычно после танцев студенты вели своих дам поужинать в какое-нибудь тихое место около университета, но мне хотелось удариться в разгул. Я чувствовал себя могущественным хозяином положения, как игрок, которому сказочно везет, я протянул руку и положил ее на руку Дорси. При этом резком движении две или три булавки под правой подмышкой вонзились мне в кожу, но в тот момент я был неспособен чувствовать боль. И моя рука покоилась на ее руке немыслимо долгое время — секунд, наверно, десять, — пока Дорси, рассмеявшись, не отняла ее.

Роскошный красно-золотой холл «Апрельского дома» подавлял своим изяществом и великолепием. От него пахло богатством, и сквозь него проходили богатые люди, и во все стороны сновали коридорные в красных куртках с золотыми кантами. Из ресторана неслись звуки музыки Дика Химбера. Дорси ушла в дамскую комнату поправить прическу, а я прошел в мужскую комнату и обследовал свою рубашку. Под правой подмышкой она была в красных пятнах. Неважно! Я снова крепко заколол шов булавками, вышел, подхватил Дорси, и мы вошли в зал ресторана «Орхидея».

Со всех столиков и с танцевального круга в центре зала люди уставились на мою прекрасную даму. Сам метрдотель, пока он вел нас к нашему столику у самого края танцевального круга, то и дело оглядывался и оценивал Дорси характерным для итальянца грустным взглядом, в котором смешивались воспоминание и желание. И это был я — готовящийся спустить целое состояние, но твердо решивший: кутить так кутить! Дорси была возбуждена и взволнована, она была под явным впечатлением окружающего шика. Когда я повел ее танцевать, она нежно сжала мне руку!

— Дорси, я написал еще одно стихотворение, — сказал я, когда мы покончили с закуской. Я вынул из нагрудного кармана сложенный лист бумаги и дал ей.

Молодые люди, которые сейчас читают эти строки, возможно, не знают, что такое видеть, как девушка краснеет. Этот рефлекс, по-видимому, в наши дни уже атрофировался. Например, что может заставить покраснеть мою дочь Сандру? Это она меня заставляет краснеть. Когда краска, поднимаясь от изящных грудей Дорси вверх по шее, залила ее утонченное лицо, для меня это было — как смотреть на какое-то чудесное явление природы, вроде северного сияния; и я был искренне тронут, когда она сказала:

— Дэви, для «В час досуга» это слишком серьезно.

— «Шутник» иногда такое печатает. Это для тебя. У меня есть копия.

Дорси спрятала стихотворение в сумочку:

— Странно, ты обычно такой шутник.

— Дорси, ты предпочитаешь, чтобы я шутил?

— Ты такой, какой ты есть.

Оркестр заиграл «Звездную пыль», и огни были пригашены. Мыс Дорси встали и пошли танцевать. Я не могу сказать, что Дорси стала ко мне прижиматься — на это она была неспособна, — но теперь все было как-то по-иному — чертовски по-иному. Иногда я чувствовал, как ее бедро касается моего. Я был пьян, но не от спиртного — ибо сухой закон все еще действовал, хотя дни его тогда были уже сочтены. Время остановилось. «Звездная пыль», казалось, длилась вечно — и в то же время она закончилась слишком быстро. Возможно, в каком-то неведомом измерении я и сейчас все еще нахожусь в «Апрельском доме» в 1932 году, и бедра Дорси Сэйбин иногда касаются моих бедер, пока мы танцуем под «Звездную пыль». Это случилось за пределами какой бы то ни было повседневной действительности, это я вам точно говорю.

— Дорси, — сказал я, когда мы снова сели, глядя друг другу в глаза, — можно мне тебя кое о чем спросить?

— Да, Дэви, — сказала она торжественным, призывным голосом, полным ожидания.

— Это насчет моего будущего.

— Ну?

Я повторил то, что мне сказал Питер о Гарри Голдхендлере, о написанном мною университетском капустнике и о моем умении сочинять хорошие шутки, что, по мнению Питера, не сочеталось с юриспруденцией. Я напрямик задал вопрос: кем мне стараться стать — юристом или писателем?

— Но действительно ли ты сможешь зарабатывать своими остротами, Дэвид? — спросила Дорси очень серьезным тоном, в котором чувствовались искренняя озабоченность и участие.

— Дорси, Гарри Голдхендлер живет в четырехэтажной квартире и зарабатывает по две тысячи долларов в неделю.

— Ого! — в голосе Дорси прозвучал священный трепет. — Но… а что ты сам больше всего хотел бы делать?

— Мне кажется, я мог бы делать и то и другое. Получить диплом юриста и потом пытаться писать комедии.