Герман Вук - Внутри, вовне

— Что ж, он это заслужил.

— Подумаешь! Он только хотел ее чмокнуть на прощанье.

— Ей этого не хотелось.

— Он так и понял. Дорси Сэйбин! Ну и ну, вот так история! Пощупай ее за титьки или за жопу — и тебя примут в Общество первопроходцев.

— Менделей-Мохейр-Серафин? — переспросил папа. — Нет, не знаю.

— Но он, говорят, очень знаменитый писатель.

— Знаменитый? И писал на идише? — мама медленно повторила его имя. — Менделей… Мохейр… Серафин?

— Да, мама, именно так.

Мама покачала головой, но в этот момент вмешалась Ли:

— Что с вами? Это же Менделе Мойхер-Сфорим! Кто еще, как не он?

— Ну, конечно! — воскликнул папа. — Конечно, Менделе! — Он потрепал Ли по щеке, и она зажмурилась. — Ну и сметлива же ты!

Менделе Мойхер-Сфорим (псевдоним, означающий «Менделе-книгоноша») считается одним из отцов еврейской литературы на идише; сам Шолом-Алейхем считал его своим учителем. Папа иногда читал нам отрывки из Менделе. Недавно издательство «Викинг-Пресс» выпустило сборник его избранных произведений под редакцией и с предисловием Питера Куота — с расчетом на новомодную ностальгию по идишной культуре; некоторые рассказы переведены каким-то видным профессором из Колумбийского университета. В длинном ученом предисловии Питера было упомянуто, что Менделе с ним в родстве. Книга разошлась плохо. Менделе очень трудно переводить, хотя на идише он читается невероятно легко и он часто пишет о еврейской жизни не менее желчно, чем Питер. Питер в своем предисловии не упустил об этом упомянуть, изобразив себя литературным преемником Менделе. Но это далеко от истины. Менделе писал Изнутри, только для своих, и его горечь и язвительность пронизаны явной всепроникающей любовью к своему народу. Творчество Куота — это товар совсем другого сорта.

В своем предисловии Питер, конечно, написал имя автора совершенно правильно, но в дружеских беседах он до сих пор зовет его Менделей-Мохейр-Серафин. Как говорится, можно убрать парня из Манхэттена, но Манхэттена из парня не убрать.

А теперь — о том, как все это пошло прахом. Этому немало способствовал смокинг, который я купил у мистера Майклса. Я, конечно же, не мог повести Дорси Сэйбин на наш первый официальный Колумбийский бал в смокинге, взятом напрокат, — ни за что на свете! Поэтому я отправился к нашему грустному другу мистеру Майклсу, а он выволок откуда-то из задней комнаты смокинг очень большого размера. Он объяснил, что давно уже не торгует вечерними нарядами, и это — единственный смокинг, который у него остался. Стоит он ужасно дешево, включая подгонку.

— Вы только пощупайте сукно, — сказал он. — Это же сталь! Железо! Вы его еще оставите в наследство своему сыну!

— Но, мистер Майклс, он же мне ужасно велик!

— Мы его подгоним. Вы хотите выглядеть как в Лондоне? Он будет сидеть как влитой.

Смокинг был готов только в день бала, но когда я его надел, он действительно был как влитой, только немного жал под мышками. Как я понимаю, из материала, отрезанного от этого смокинга, мистер Майкле сделал кому-то целый костюм. Пока я надевал смокинг и вертелся в нем перед зеркалом, мистер Майкле и его портной переговаривались на идише. Мне льстило, что, по их мнению, я ничего не понимал: стало быть, я уже приобрел некоторый питер-куотовский манхэттенский лоск. Мое недавно усвоенное раскатистое «р» было в Нижнем Ист-Сайде хорошей маскировкой.

— Что ты там сделал под мышками? — набросился мистер Майкле на своего портного. — Если бы этот парень что-нибудь понимал в портновском деле, он бы на меня в суд подал!

— Ладно, я подправлю под мышками, — сказал портной.

— Уже поздно. Смокинг ему нужен сегодня, — ответил мистер Майкле и перешел на английский. — Ну, сынок, что я тебе говорил? Сидит как влитой! Или? Ну ни дать ни взять английский лорд!

Ожидая в гостиной, пока Дорси оденется, и беседуя о всяких пустяках с ее матерью, я ощущал, что под мышками у меня все больше и больше режет. Но когда Дорси наконец появилась, покачивая бедрами, в черном бархатном платье с короткими рукавами, обнажавшими ее белые руки, и с вырезом, позволявшим мельком увидеть полоску ее белой груди, я совершенно забыл о своих подмышках. На голове у нее была сложная, хитроумная прическа — явно плод многочасового труда.

— Привет, я готова!

Она вошла с восхитительной небрежностью, как радужное видение, и сердце у меня подпрыгнуло. Что с того, что она заставила меня целый час ждать? Пока мы долго-долго ехали в такси до университета, я снова начал ощущать, что у меня режет под мышками. Если бы мы в такси целовались или хотя бы держались за руки, я бы этого, наверно, и не заметил, но это была Дорси. Ха! Я пытался не думать о своих подмышках. Когда мы добрались до корпуса имени Джона Джея, танцы уже были в полном разгаре. Войдя в зал, мы у самых дверей чуть не столкнулись с танцующей парой. Это был Сэнди Векслер, красавец из общества «Зет-Бета-Тау», в изящном смокинге от братьев Брукс и сатиновом жилете.