Герман Вук - Внутри, вовне

— Может быть, вашим родителям это имя будет знакомо, — продолжал доктор Куот, произнося все звуки отчетливо и раздельно, как принято в хороших кварталах Манхэттена. — Менделей-Мохейр-Серафин. Спросите у них.

— Менделей-Мохейр-Серафин, — прохрипел я, плохо владея своим голосом. — Да, сэр, я спрошу.

Так мне был брошен якорь спасения. Не то чтобы такая тема, как существование неведомого мне идишного писателя, могла стать поводом для долгой и увлекательной беседы, но доктор Куот серьезно облегчил положение Питерова ультраеврейского друга, подобно тому как в наши дни люди, принимающие у себя негра, сообщают ему, что они восхищаются, скажем, Ральфом Эллисоном или судьей Тергудом Маршаллом. После упоминания об идишном писателе молчание возобновилось и длилось до тех пор, пока не подали кофе. Затем доктор Куот начал длинную тираду о вреде праздности и об обязанности мужчины зарабатывать себе на хлеб насущный. Когда он наконец сделал паузу, Питер сказал:

— Ладно, я решил пойти побеседовать с Гарри Голдхендлером.

Доктор Куот никак не отреагировал на эту реплику и подробно пересказал притчу о стрекозе и муравье. Воспользовавшись следующей паузой, Питер снова вставил:

— Я же сказал, что я пойду поговорить с Гарри Голдхендлером.

Доктор Куот склонил голову набок и поглядел на сына взглядом Адриана.

— Дай мне закончить, — сказал он, и именно это он и сделал. Он рассказал, как он мальчишкой продавал газеты и работал официантом в университетской столовой, мало-помалу приобретая жизненный опыт, который оказался ценнее любых сокровищ. Затем он вспомнил о сыновней уступчивости:

— Ты принял умное решение, сынок. Я уверен, что работа у мистера Голдхендлера принесет тебе больше удовлетворения, чем коллекционирование отказов из «Нью-Йоркера». Ведь это всего лишь скандальный журнальчик!

— Это очень серьезный журнал, папа, и я в него пробьюсь, — сказал Питер. — Я стану там постоянным автором.

— Вот это хороший настрой, сынок! — одобрительно сказал доктор Куот и встал из-за стола.

Когда много лет спустя «Пахучий меламед» занял чуть ли не весь номер «Нью-Йоркера», Питер не стал напоминать мне об этом разговоре. Это было бы излишне. Когда я открыл этот номер, я сразу же подумал: «Как жаль, что доктор Куот не дожил до этого дня!»

Таким предстал мне в тот достопамятный вечер доктор Куот. Он напугал меня до смерти. Позднее я имел возможность убедиться, что под его суровой наружностью скрывалось доброе и отзывчивое сердце. Он вправил мне локоть, который я сломал, когда споткнулся и упал с лестницы в Центральном парке, и этот локоть до сих пор сгибается, как новый. С годами я полюбил этого человека, но в тот вечер он произвел на меня впечатление ледяной статуи.

Вернувшись в свою комнату, Питер сказал:

— Беда в том, что он меня не понимает. Правда — совсем не понимает. Я хочу писать романы. Все эти фарсы — только чтоб подработать. Я мог бы получить степень по английской литературе, пойти преподавать в колледж и дорасти до профессора, но английские кафедры сейчас чаще увольняют людей, чем нанимают новых. Может быть, если я напечатаю несколько рассказов, я смогу подать на Гуггенхеймовскую стипендию.

Он вздохнул и добавил почти жалобно:

— Боже, знал бы ты, до чего мне не хочется становиться радиохохмачом.

Он снова взялся за мой капустник. Я сидел у окна, глядя на силуэты Манхэттена и на сияющие буквы «АПРЕЛЬСКИЙ ДОМ», когда Питер вдруг хохотнул и перевернул страницу.

— Знаешь что? — заметил он. — Это тебе надо бы работать у Гарри Голдхендлера. Здесь есть отличные хохмы.

— Нет, я пойду на юридический факультет, — ответил я, сам, впрочем, весьма польщенный тем, что он сказал.

— Дурак! Адвокатов сейчас — что собак нерезаных. А хохмачи зарабатывают бешеные деньги. Подумай серьезно, стоит ли тебе идти на юридический. У тебя же язык — как бритва.

— Я посоветуюсь со своей девушкой, — сказал я как бы в шутку, но отчасти и всерьез.

— Девушкой? Хм! — Питер ехидно ухмыльнулся. — Правда? Ты ее уже трахнул?

— Если б ты ее знал, ты бы так не говорил, — сказал я строго.

— Вот как? Кто же она такая?

— Дорси Сэйбин, из Барнарда, с третьего курса.

Питер просто рухнул на кровать с моим текстом в руках.

Затем он поднялся:

— Дорси Сэйбин? Боже, и ты крутишь роман с этой глыбой льда?

— Ты с ней знаком?

— Я играю в бридж с тем парнем, которого она чуть не ослепила сумочкой. Две недели он не видел карт у себя в руках.