Хорхе Семпрун - Долгий путь

Если бы им удалось поговорить, если бы у них под боком не было эсэсовца, который подстерегает, и наверняка со злорадством, минутной слабости пленника, как знать, быть может, новый друг объяснил бы Жерару, что в эсэсовском церемониале за музыкой дело не станет. Например, по воскресеньям, после дневной поверки, в нескончаемые послеполуденные часы репродукторы, установленные во всех бараках, будут передавать музыку, иногда песенки в ритме вальса, иногда концерты великой классической музыки. Если бы им удалось поговорить, пока они ждут на снегу, чтобы открылись двери тюрьмы, к которой вел их этот долгий путь, новый друг объяснил бы Жерару, что им придется иногда, например в дождливую погоду или в снегопад, проводить воскресные послеобеденные часы в бараке и, опершись на стол локтями, слушать под аккомпанемент разноголосой болтовни концерт Баха, — праздные воскресные часы худшее, что их ждет. И продолжайся этот разговор дальше, пленники, наверно, пришли бы к выводу, что эсэсовцы только по чисто техническим причинам — например, просто-напросто по недостатку денежных средств — упустили возможность подобрать какую-нибудь музыкальную партитуру, благородную и величавую, чтобы положить последний мазок, внести поистине изысканный художественный штрих в продуманную мизансцену прибытия пленников к воротам тюрьмы. Но в общем-то в музыке недостатка не будет, в том числе и в будние дни, когда рабочие команды на рассвете отправляются на работу и вечерами возвращаются в бараки. Впрочем, пожалуй, даже если бы им удалось поговорить, пленники едва ли додумались бы до всего этого, едва ли друг Жерара настолько осведомлен о том, что происходит в том месте, к которому их ведут, перед входом в которое они стоят, замерев по стойке «смирно», пробираемые морозом уже начавшейся зимы, а после зимы, которая уже началась, им предстоит еще одна зима. Нет, конечно, навряд ли друг, на левое плечо которого опирается Жерар, может рассказать ему о том, как они каждый день будут выходить под музыку на работу на заводы «Густлофф», «Дойче Аусрюстунгс Верке» (сокращенно ДАВ) или «Мибау» — целый комплекс военных заводов, опоясывающих лагерь и обнесенных второй оградой, за черту которой пленники уже вступили, сами того не подозревая, — и в каменоломни, где ведутся земляные работы. Даже если бы им удалось поговорить, у пленников едва ли хватило бы воображения, чтобы представить, что музыканты этого оркестра носят форму — красные панталоны, заправленные в черные сапоги, и зеленые гимнастерки с желтыми петлицами — и что они играют бравурные марши, нечто вроде цирковых увертюр, предшествующих выходу на арену слонов или златокудрой наездницы в розовом атласном трико, с кукольным личиком. Нет, ни у Жерара, ни у его друга не хватило бы воображения, чтобы наяву представить себе такой лагерный оркестр, выход на работу под музыку и возвращение полумертвых людей под зазывную мелодию трескучих и помпезных маршей, все это пока еще — правда, ненадолго — недоступно их воображению. Но вскоре они пройдут несколько сот метров, отделяющих их от монументальных ворот лагеря, и, как только они их пройдут, для них утратят всякий смысл какие бы то ни было рассуждения о чем бы то ни было — что это, дескать, невозможно вообразить; но в настоящий момент они все еще опутаны предрассудками, прежними представлениями о том, что возможно и что нет, и это мешает им вообразить то, что окажется в конечном счете совершенно реальным.

Но так как поговорить они не могут, так как эсэсовец начеку, подстерегая малейшее нарушение установленных правил, малейшую слабость, дающую ему право выстрелом в затылок прикончить упавшего наземь пленника, который не в силах больше идти в колонне, так как молчание и тайная возможность опереться на плечо друга — вот все, в чем мы можем сейчас черпать поддержку, Жерар пытается побороть внезапные приступы физической слабости, не закрывать глаза, вобрать ими холодный свет, заливающий снежный пейзаж, фонари вдоль монументальной аллеи, окаймленной каменными колоннами с гитлеровскими орлами — символом священного насилия, весь этот неправдоподобный пейзаж, которому не хватает только благородной и величавой музыки из какой-нибудь сказочной оперы. Жерар пытается удержать в памяти это зрелище, смутно сознавая при этом, что, быть может, в самое ближайшее время смерть всех свидетелей этой сцены навсегда сотрет всякое воспоминание о ней, а это было бы жаль, он не знает почему, в голове с трудом ворочаются тонны снежной ваты, но все равно жаль, он смутно это сознает, и вдруг ему начинает казаться, что благородная и величавая музыка широко и полнозвучно льется в январской ночи, а это означает, что пришел конец их пути, что именно так, под волны звуков этой благородной музыки, в холодном свете, разбросанном трепещущими снопами, надо покинуть мир живых — эта заученная фраза медленно кружится в закоулках сознания Жерара, сознания, запотевшего, как стекло от потоков проливного дождя, — покинуть мир живых, покинуть мир живых.