Хорхе Семпрун - Долгий путь

Парень пронзительно рассмеялся.

— Я тоже, черт возьми. Я даже не догадался одеться по-зимнему перед тем, как угодить к ним в лапы.

И он снова засмеялся.

На нем и в самом деле был легкий пиджачок, брюки и рубашка с открытым воротом.

— Мне принесли пальто в тюрьму, — сказал Жерар.

— Это потому, что ты семейный, — говорит парень.

И опять заливается пронзительным смехом.

— Семья дело наживное, — говорит Жерар.

— Я уже сыт по горло семейным счастьем, — загадочно говорит парень.

Жерар мельком оглядывает парнишку. У того слегка ошалелый вид, он чуть-чуть не в себе.

— Ты не обижайся, — говорит Жерар. — Я малость вздремну. — А мне охота поговорить, — отвечает парень.

И в его худом, осунувшемся лице проступает что-то совсем детское.

— Поговорить? — переспрашивает Жерар, повернувшись к нему. — Я молчал несколько недель, — говорит паренек.

— Объясни толком.

— Очень просто, я три месяца просидел в одиночке, — говорит парнишка.

— А я сидел с Рамайе и иной раз думал, что, пожалуй, предпочел бы одиночку.

— Я предпочел бы Рамайе.

— Так плохо в одиночке? — спрашивает Жерар.

— Я твоего Рамайе не знаю, но предпочел бы Рамайе, это я верно говорю.

— Значит, ты не умеешь углубляться в себя, — говорит Жерар.

— Как это углубляться в себя?

Его взгляд все время тревожно блуждает.

— А вот так: застынь совершенно неподвижно, расслабь мышцы и потом читай стихи, перебирай в памяти ошибки, которые наделал в жизни, или рассказывай себе свою биографию, поправляя в ней кое-какие мелочи, а не то спрягай греческие глаголы.

— А я не учил греческого, — говорит парень.

Поглядев друг на друга, оба хохочут.

— Черт, вот досада, что курева нет, — говорит паренек.

— А ты попроси у нашего вояки кюре, — советует Жерар. — Может, у него найдется.

Паренек строптиво пожимает плечами.

— Спрашивается, кой черт я здесь сижу?

— Пора бы понять, — отвечает Жерар.

— Я и стараюсь. — Он не переставая стучит правым кулаком по левой ладони.

— Может, тебе и в самом деле лучше было оставаться дома, — говорит Жерар.

Паренек снова смеется.

— Меня отец выдал гестаповцам, — говорит он.

Отец выдал его гестаповцам: хочу иметь покой у себя дома, — объявил он, а гестаповцы пытали парнишку, у него на правой ноге след от раскаленного железа. Он закатал штанину до колена, но, как видно, шрамы тянутся еще выше, до бедра. Парнишка держался молодцом, не выдал Джекки, руководителя своей группы, а через два месяца узнал, что Джекки работал на две стороны. Вот он и не понимает теперь, кой черт он здесь сидит, и подумывает, не прикончить ли ему потом своего папашу. (Рассказ о Джекки напоминает Жерару записку, которую Ирен сумела передать ему в Осере. Ален дал ей понять, писала Ирен, что Лондон предлагает ей во избежание новых пыток перейти на службу к немцам, продолжая в этой своей новой роли работать и для Бакмастера. «Представляешь меня в роли двойного агента?» — спрашивала Ирен, негодующе подчеркнув карандашом последние слова. У этого Алена на роже было написано, что он гад.)

Как знать, думает Жерар, не встретится ли ему тот самый паренек в лагере, к которому они маршируют теперь по широкой аллее. Наверно, он прибыл с их эшелоном, Жерару даже показалось, что он заметил его в то утро, когда в Компьене перед отъездом их всех построили в длинную колонну. Жители еще спали в неосвещенных домах или только-только просыпались, начиная новый трудовой день. Иногда из неосвещенного дома раздавался вдруг звон будильника. Этот резкий, пронзительный звон будильника, заводящего пружину нового рабочего дня, был последним отзвуком былой жизни. То там, то здесь какая-нибудь женщина приоткрывала окно и выглядывала на улицу, очевидно привлеченная шумом, топотом бесконечной колонны, идущей к вокзалу. Эсэсовцы ударами прикладов затворяли окна первых этажей. До верхних этажей они дотянуться не могли, но выкрикивали ругательства и грозили оружием.

Головы мгновенно исчезали. Это чувство изоляции, пребывания в каком-то обособленном мире появилось у пленников еще с того дня, когда они прибыли в Компьень. Они сошли с поезда в Ротонде, светило солнце. Их вели среди деревьев в снегу, расцвеченном солнечными бликами. После долгих месяцев, проведенных в сыром каменном застенке, после прогулок по вытоптанной земле без единой былинки, без единого листка, трепещущего на ветру, где ни одна ветка не хрустнет под ногами, идти по лесу было как-то удивительно радостно. Жерар вдыхал лесные ароматы. Его так и подмывало крикнуть немецким солдатам: да кончайте вы эту идиотскую игру, освободите нас, и мы разбредемся кто куда по лесным тропинкам. Из каких-то зарослей у них на глазах однажды даже выскочила лань, и у Жерара, как говорится, взыграла кровь. То есть его сердце бешено заколотилось при виде лани, легкой и свободной, которая прыжками мчалась от одних зарослей к другим. Но Компьеньский лес кончился. А Жерар с великой охотой часами брел бы по нему, несмотря на наручники, которыми он был скован вместе с Раулем. В Дижоне перед отправкой в этот долгий, неизвестный путь ему удалось устроиться так, чтобы его сковали в паре с Раулем. С Раулем хоть можно было словом перекинуться. А старик из Аппуаньи точно воды в рот набрал.