Дональд Крик - Мартин-Плейс

— Куда, приятель?

— Глиб. Токстет-роуд.

Когда он вошел в переднюю, Молли внезапно выглянула из своей комнаты и поманила его. Она закрыла за ним дверь и села на кровать рядом с «Журналом невыдуманных историй», который был раскрыт на «Я сказала ему, что скорее умру! (Быль)».

Молли пробормотала:

— Дэнни, они что-то заподозрили. Я слышала, как они разговаривали и она сказала, что сразу видит, когда у человека совесть нечиста. Господь не дает утаить грех. Тьфу! Вот что она сказала.

Минута молчания установила между ними горькую гармонию.

— Тебе лучше поскорее выбраться отсюда, Мо, — сказал он. — Ты что-нибудь подыскала?

— Я сегодня осматривала комнату на Аберкромби-стрит. Завтра я ее сниму.

— Хорошо. Завтра вечером я зайду к тебе. Оставь мне адрес.

— Спасибо, Дэнни. Просто не знаю, что бы я без тебя делала. Виделся сегодня с Полой?

— Мы ходили на танцы в яхт-клуб.

— Шикарно! — Она поглядела на его вечерний костюм. — И вид у тебя шикарный. Все было хорошо?

— Да, Мо. Замечательно.

— Ты помнишь, что я говорила о том, как помочь ей решиться? Разговорами о книгах ничего не добьешься.

— Я помню, Мо. Спокойной ночи.

Рокуэлл глядел в развернутую утреннюю газету и предавался угрюмым размышлениям. Насколько можно доверять нынешней сенсационной прессе? Ему больше всего хотелось отмахнуться и забыть, но если взглянуть на это как на прелюдию катастрофы, то можно было подметить какой-то оттенок, напоминавший историю убийства эрцгерцога Фердинанда в 1914 году. Но только на этот раз ни злодеев из плоти и крови, ни героической музыки, которая спаяла бы умы и сердца людей, подняла бы их на защиту общего дела, — ничего, кроме ползучего паралича, который лишает политический аппарат страны воли к действию в его же собственных интересах.

Он сложил газету и отбросил ее в сторону. Мир словно оказался в петле всеобъемлющей кампании шепотов и слухов, а общество, подобно пьяному, утратило власть над собственными ногами. Если бы правление могло полгода назад предвидеть такую ситуацию, оно никогда не утвердило бы эти новые ссуды на жилищное строительство. Ход событий давал возможность пророку Льюкасу торжествовать! Рокуэлл забарабанил пальцами по столу. Какое облегчение, что Льюкас больше не сидит в его кабинете и можно спокойно думать, а не стараться скрыть свои затруднения! Теперь Льюкас стал угрозой, которую посылал ему мир, ждущий за порогом.

Заставив себя сосредоточиться, он просмотрел остальную почту, а потом позвонил, вызывая Льюкаса. Когда его помощник вошел, он сказал:

— Вот почта, Мервин. Я пометил для вас просьбы об отсрочке платежей.

— Не проще ли будет выработать стандартный ответ? — предложил Льюкас. — Это сэкономило бы время на повторные диктовки одного и того же.

Сердце Рокуэлла учащенно забилось.

— В настоящее время — ни в коем случае. Я не хочу, чтобы создалось впечатление, будто мы имеем дело с явлением массового характера. Будьте добры показать мне черновик вашего первого ответа.

— Хорошо, мистер Рокуэлл.

Как всегда, почтителен, подумал Рокуэлл, когда Льюкас вышел из кабинета, и, как всегда, не согласен. Он раздраженно переменил позу. Стандартный ответ! Как будто они ведут войну с обществом и требуют безоговорочной капитуляции. Он встал и подошел к окну. Он поглядел вниз, на улицу, чувствуя робость, словно вступал в чужую страну, и тоску, потому что люди там говорили на незнакомом ему языке.

Льюкас сортировал письма у себя на столе, откладывая те, которыми должен был заняться лично. Он увидел, как из своего кабинета со шляпой в руке вышел Рокуэлл, задержался на минуту у стола секретарши, а затем исчез в коридоре. Он улыбнулся письму, которое держал в руке, и содержание этого письма ушло куда-то в небытие. Потом он перестал улыбаться и вновь принялся плести в уме сложные и опасные узоры. Все упирается в Рокуэлла — в Рокуэлла Всемогущего. Будет ли он и дальше разыгрывать из себя Наполеона, или втянет рожки, пока еще не поздно? Однако, судя по некоторым признакам, гордость не позволит ему пойти на попятный, раз уж он открыто выбрал свой путь. Во всяком случае, до тех пор, пока ему не прикажут. А «Национальное страхование» тем временем будет по-прежнему швырять деньги в бездонную бочку. В какой мере Рокуэлл еще сохраняет доверие правления и в какой утратил его? Можно ли сделать ход теперь или безопаснее подождать того момента, когда политика Рокуэлла приведет к неизбежному краху? Нет, старый сэр Бенедикт достаточно проницателен, чтобы понять, насколько опасно позволить управляющему продолжать действовать в том же духе. Он вспомнил письмо, лежащее в письменном столе у него дома, — анализ ситуации с чисто экономической точки зрения. Будет ли сэр Бенедикт благодарен за то, что его ознакомят с фактами? Или письмо просто повторит то, что ему давно известно? Быть может, его симпатия к Рокуэллу окажется сильнее и он сочтет письмо предательством? Этого Льюкас опасался больше всего. Надвигаются времена, когда возможность получить действительно завидную должность будет ничтожной. Если бы только Рокуэлл умер или ушел на покой, разрешив таким образом стоящую перед ним дилемму! Льюкас отогнал от себя эти глупые, расслабляющие мысли. Нужно приготовить черновик ответа. Он должен создать впечатление, будто это явление вовсе не массового характера! Вот где самая суть всей позиции Рокуэлла. Он не может вынести мысли, что ему придется узаконить национальную катастрофу. Это вдребезги разнесет его напыщенные идейки, и из мессии собственной милости он станет упирающейся марионеткой.