Манес Шпербер - Как слеза в океане

Но был еще один момент: о его работе она знала слишком мало, значит, от нее обо всех этих подробностях они узнать просто не могли. И чем больше он думал, тем больше убеждался, что кроме нее есть еще какой-то предатель. Но кто? Выяснить это он не мог. Суд с ним обошелся довольно милостиво, ему дали всего два с половиной года, это немного. В тюрьме он пытался снова наладить связь с партией, что было хоть и трудно, конечно, поскольку сидел он в одиночке, но возможно, и все же ему это не удалось, хотя другие коммунисты, он знал, сидели в том же здании. На его стук не ответили ни разу. Ему оставалось только ждать, когда кончатся его два с половиной года. Да, это немного, два с половиной года, но тот, кто сидел… ладно, оставим это, тут и так все ясно.

Конечно, потом его не освободили, а перевели в концлагерь, кстати, в тот же самый, где до него сидел Фабер. Коммунистов и там хватало. Но его в первые же дни избили до полусмерти и бросили в бункер, так что он ничего не мог сделать — тогда-то ему и повредили глаз. Его все время старались изолировать от других, но в лагере нельзя было помешать ему установить контакт с товарищами. Сейчас, оглядываясь назад, в это трудно поверить, но так оно и было — поначалу он ничего не замечал, и потом ему нелегко было осознать, что коммунисты, даже те, которые хорошо его знали, которых он сам принимал в партию, избегают его, не желают иметь с ним дела.

— После десяти дней бункера ты уже не человек, ты выползаешь на свет как животное, как самая паршивая собака. Если тебя кто-нибудь хотя бы окликнет по имени, хочется завыть от благодарности и счастья. Если тебя хоть немного поддержат, чтобы ты не упал по пути к своему углу в бараке, — ладно, не будем, меня все равно никто не окликнул и не поддержал.

Он умолк и отвернулся. Лишь немного погодя он снова взял себя в руки и продолжил рассказ.

Он был не единственный, кого бросали в бункер и били кожаной плетью, но было ясно, что с ним решили покончить. Страшно сказать, но ему было все равно. Жить ему не хотелось, хотелось лишь узнать, в чем дело, выбраться из этого черного туннеля, выяснить, как так получилось, что он находил лишь врагов там, где должны были быть друзья. Тогда-то и произошла эта история с веревкой, побег. Об этом Фабер, конечно, слышал.

— Да, но ты рассказывай.

Его снова бросили в бункер. А тогда как раз всю охрану во главе с ее пользующимся дурной славой начальником переводили в другой лагерь, и смена уже прибыла. И они сказали ему, что не хотят оставлять после себя «недоделок». Чтобы новой охране, сказали они, не пришлось возиться еще и с ним. Ночью к нему в бункер пришел эсэсовец, ненавидевший его больше всех, швырнул ему веревку и сказал, что вернется через полчаса и чтобы к тому времени все было кончено. Если бы не мучившие его вопросы, он бы и в самом деле повесился. Но он знал, что товарищи на воле все поймут, если он объяснит им. Поэтому он не имел права умирать, не выяснив всего до конца. Когда к тебе несправедлив враг, можно еще попытаться бороться, но когда несправедливы свои, остается одно — позорная смерть. Нет, так умирать он не имел права.

Света в бункере, разумеется, не было, но он уже привык к темноте. Из своей одежды и всего, что только мог найти, он смастерил куклу и повесил на веревке ее. Потом спрятался нагишом за дверью и стал ждать. Наконец эсэсовец появился, пьяный, увидел «повешенного» и довольно ухмыльнулся:

— Вот и конец тебе, собака!

Свалить его на пол было нетрудно, душить оказалось труднее и противнее. Очень много времени ушло на то, чтобы раздеть его, обрядить в лагерную робу и повесить. Потом, все также в потемках, он надел его мундир, сапоги. То, что казалось самым трудным, получилось легче всего — потому что новая смена уже была в лагере, и «старики» не знали их в лицо, — пошатываясь, он прошел через все заграждения, вышел за ворота, остановил машину, она довезла его до голландской границы еще той же ночью. Прежде чем начался день, он уже перешел границу. Он шел и шел наугад, пока не пришел в какой-то городок. Как раз начало светать, и городок был такой тихий, уютный. Он присел на крыльцо ближайшего дома, просто чтобы передохнуть. Там его и нашел пастор. Пастор привел его к себе, и он ему все рассказал. И тот ему потом очень помог.

— Может быть, ты есть хочешь, Альберт?

— Поздновато же ты вспомнил об этом, Фабер. Пастор сперва накормил меня, а потом стал расспрашивать. Ничего, ничего! Я просто хочу рассказать все до конца, то, что ты слышал, это были только цветочки.