Манес Шпербер - Как слеза в океане

Итак, он был на свободе, пастор достал ему хорошие документы, но нужно было еще выбраться из туннеля, выяснить, что же встало вдруг между ним и партией. Однако связаться со своими ему удалось далеко не сразу. Непосвященным он казался то ли нервным, то ли просто сумасшедшим. Но ответственные товарищи подтвердили: да, против него было возбуждено дело, как раз перед самым арестом, — за опасный уклон от линии партии, за примиренчество по отношению к социал-демократам и за то, что он переоценивал нацистскую угрозу для рабочего движения. Потом, правда, линия изменилась, партия сама стала сотрудничать с социал-демократами, создавая единый народный фронт против фашизма, но тогда это еще считалось уклоном. Коммунисты в тюрьме и в лагере знали, конечно, в чем его обвиняют, и потому не желали иметь с ним дела, это понятно.

Так он выбрался из туннеля. Смешно подумать, что уклон, из-за которого с ним так обошлись, превратился в конце концов в генеральную линию. Да, но оставался еще один вопрос: кто же его выдал? Этим людям, «аппарату», он доказал, что Эрна, его девушка, хотя и проболталась, но ничего важного сказать не могла — просто потому, что не знала. Хорошо, отвечали ему, но не надо торопиться, дело-то против него еще не закрыто, осталось выяснить кое-какие детали. И вообще нужно проверить, не допустил ли он какой-нибудь неосторожности, не выдал ли сам себя. Пока же лучше всего сидеть тихо — он старый член партии, должен все понимать и соблюдать спокойствие и дисциплину. И потом еще эта история с убийством эсэсовца и побегом, она даже попала в газеты, само по себе это неплохо, партия даже позаботилась об ее огласке, но, строго говоря, без приказа партии он не имел права этого делать. Так что — сиди тихо!

Тихо — значит, тихо. Спокойствие и дисциплина. Он нелегально устроился работать в гараж. Получить работу легально нечего было и думать. Он много читал, размышлял, осторожно наводил справки. Так он узнал, что Эрна убила себя после того, как у нее побывал один коммунист, позже эмигрировавший, Йозмар Гебен. Он тайком перешел границу, сначала бельгийскую, потом французскую, добрался до Парижа и разыскал этого Гебена. Тот сначала не хотел ничего говорить, но потом раскололся. Да, он все хорошо помнит, это ему поручили расследовать то дело, и он побывал у Эрны Лютге — чувствовала она себя плохо, ее постоянно рвало. Она сама сказала, что предала его, рассказав обо всем своей подруге Эльзе, муж которой работал в гестапо — просто так, по глупости и доверчивости. Однако она сохранила все бумаги, никому их не отдала и передала лишь ему, Гебену, вместе с остатками партийной кассы.

— Гебен, — сказал я ему, — по заданию Зённеке ты проводил это расследование и наверняка расспросил многих. Ты знаешь, что моя жена проболталась, но не предала, тогда кто же предал? Черт побери, это что, заговор, раз никто не хочет сказать мне правду? — И тогда он сказал, что, закончив расследование, сначала и сам думал, что предала Эрна.

— А потом? — тут же спросил я.

— Что потом? — переспросил он и покраснел, как девушка. Но больше на вопросы не отвечал, замкнулся, говорил лишь, что и сам ничего не знает.

Вот и вышло, что туннель еще не кончился, что ему и дальше предстоит пробираться вперед ощупью и в темноте. В Париже было много коммунистов, многие знали его раньше, он говорил с некоторыми из них, но все было бесполезно. Он решил возвращаться в Амстердам, в гараж, где все-таки мог зарабатывать себе на хлеб, ни у кого ничего не прося. Да и дело еще не закрыто. Решил и уже совсем собрался уезжать, как вдруг за ним приходят и ведут на какую-то явку, на встречу с одним очень важным лицом, как ему сказали. Там были двое, один из них говорил только по-русски, но по-немецки, видимо, понимал. Да, тут-то и произошла самая большая неожиданность: они знали все и не собирались ничего скрывать. Разумеется, выдала его не Эрна, а человек, пользовавшийся величайшим доверием партии, враг тайный, а значит, еще более опасный — подлейший предатель Герберт Зённеке!

— И вот теперь я снова задаю тебе этот вопрос, Фабер: ты — друг Герберту Зённеке?

Дойно посмотрел на него долгим взглядом. И подумал: значит, это ты — тот ангел смерти, которого я жду. Вот ты и пришел, ангел смерти, и задаешь свой вопрос. Что ж, ответ у меня готов, и давно. Ты найдешь выход из своего туннеля, но меня при этом столкнешь в пропасть.

— Почему ты не отвечаешь, Фабер, ты все еще считаешь, что я не имею права задавать вопросы?