Манес Шпербер - Как слеза в океане

— Это фон Ильминг. Он загнал свою машину в наш гараж, чтобы замести следы, как он выразился. Он совершенно вне себя, говорит, в городе настоящий ад. Не вставай, я принесу тебе завтрак.

В доме Ильмингу не страдалось, и он вышел на террасу. Йозмар видел сквозь занавеску, как тот сначала нервно бегал взад-вперед, а потом перешел на уставный шаг германской пехоты на марше и, дойдя до конца террасы, всякий раз выполнял поворот «кругом» — небрежно, но вполне четко. Он совсем не был похож на те фотографии, которые Йозмар видел у него в квартире, во время встречи с Зённеке. Он оказался меньше ростом, гораздо менее строен, а его тонзуроподобную плешь волосы скрывали лишь частично.

— Мне не хотелось бы досаждать вам излишним любопытством, — сказала Теа, появляясь на террасе с чайным подносом в руках, — но что вы имели в виду, говоря, что в городе настоящий ад?

— Макбет убивал сон, Гитлер же убивает во сне, он топит вторую революцию в крови тех самых людей, которые на своих плечах вознесли его к власти.

— Я не понимаю, Йохен, что значит вторая революция?

— Сначала это была просто поэтическая фигура, которую я однажды придумал и пустил в ход. Нашлись дураки, которые приняли ее всерьез, чтобы им было, за что бороться. Теперь Гитлер воспользовался этой поэтической фигурой, чтобы уничтожить лучших, мужественнейших мужей Германии. Я погиб, фрау Теа, тиран и меня внес в проскрипционные списки.

— Я ничего не понимаю.

— О, все так ясно: сегодня гибнет Спарта, Византия с истинно женским коварством злодейски убила ее и одержала победу. — Ильминг мчался сюда, умирая от страха, но все же, видимо, нашел время придумать несколько изречений. Теперь он торопился ознакомить с ними публику.

О чем говорит этот пустозвон, что там происходит на самом деле, что еще случилось в третьем рейхе, чего так боится Ильмининг? Йозмар быстро оделся и вышел на террасу.

— Вы, вероятно, и есть тот молодой человек Герберта Зённеке? — приветствовал его Ильминг; он оглядел Йозмара с ног до головы, точно завсегдатай борделя, изучающий новую пансионерку. Но Йозмар, несмотря на свою привлекательность, для молодого бога все же был староват.

— Что там происходит, господин фон Ильминг? Пожалуйста, расскажите мне все возможно более ясными и простыми словами, без Макбета, Спарты и Византии.

— Несколько часов назад Гитлер или его люди уничтожили руководство СА, отряды СА разоружают. Банды убийц носятся по всей Германии, вся акция должна быть закончена к сегодняшнему вечеру — так приказал этот толстозадый Геринг.

— В чем же смысл этой акции?

— У нее нет смысла, это самоубийство. Если режим начинает уничтожать таких людей, как я, значит, его смертный час уже пробил.

Йозмар сказал:

— Если режим уничтожит вас, это значит, что пробил ваш, а не его смертный час. И если эти подонки пойдут на это, то лишь потому, что ни вы, ни ваша болтовня насчет Спарты им больше не нужны.

— Что? Что вы сказали? — возмутился Ильминг. Но его возмущение быстро прошло. Теперь было уже все равно, он сдался и начал в дикой ярости грызть ногти, что обычно делал лишь тайком. Йозмар, ростом выше его на целую голову, сказал, глядя на него сверху вниз:

— То, что сейчас происходит, в сущности, не имеет отношения ни к вам, ни к вашим поэтическим фигурам. Это — классовая борьба, хотя и в скрытой форме. Режим дал трещину, остается ее расширить. Режиму приходит конец.

Заключительный монолог вышел недурно, и хорошо, что Теа была рядом. Теперь и речи быть не могло об отъезде за границу. Диктатура трещит по всем швам, ее падение — это вопрос дней, главное — не выпустить из рук наследство.

Он отвел ее в сторону:

— Отвези меня на станцию, мне нужно в город. Вечером я позвоню. На всякий случай собери мои вещи. Приеду вечером попозже — я надеюсь.

— Не надо в город, Йозмар, прошу тебя, это же смертельный риск! — Она схватила его за руки. — Не уезжай, ну пожалуйста, не бросай меня так!

— Я не бросаю тебя. Но пойми, что обстоятельства резко изменились. Иди одевайся и выводи машину.

Она смотрела на него, все еще ожидая чего-то, но он не видел ее, он был уже в городе. Вокруг было тихо, но он, казалось, слышал сигналы, понятные лишь ему и таким, как он.

Она отвезла его на станцию, по дороге он говорил не умолкая. Она не проронила ни слова.

Днем приехали трое эсэсовцев и забрали фон Ильминга. Разбили ему лицо кулаками и поволокли его вниз по лестнице, хлеща по голове плетками из буйволовой кожи, и бросили в машину. Он не протестовал.