Мулуд Маммери - Избранное

Не очень-то вспоминали у нас и о тех, кто поселился где-нибудь в другом месте, особенно в городе. Там им было спокойно. А лучше всего было в самом Алжире, где, судя по рассказам, люди продолжали вести жизнь, полную удовольствий, не надо было только уезжать далеко от города. Говорили даже, будто жители Алжира веселятся больше, чем прежде, наверное, чтобы забыться, а может, еще и потому, что предвкушение близкой смерти обостряло у них аппетит к жизни. Этим-то людям мы больше всего и завидовали и ненавидели их больше всего на свете. Они, как и мы, из Талы. Так почему же они не хотят делить с нами нашу деревенскую жизнь, стоять, подобно нам, по ночам в карауле, как мы, возвращаться по вечерам домой еще засветло, натыкаться на всех углах на Тайеба и выслушивать его ругань, надеяться вместе с нами без всяких на то оснований и страдать вместе со всеми? Были у нас и такие, что уехали даже в Тунис или Марокко, и если война доходила до них, то только через газетное вранье, а в письмах своих мы мало что могли им сказать.

В Тале остались лишь те, кто не мог не остаться, как оставались камни, деревья, стены, родники или, может, еще святые — покровители нашей деревни. Если только они действительно когда-нибудь у нас были. Потому что теперь даже самые преданные когда-то этим святым люди сомневались в их могуществе, а то и в самом их существовании. Столь немыслимым казалось, что ни одно из несчастий, обрушившихся на нас, не пробудило в них ни сострадания, ни гнева.

Однако самой великой нашей бедой было то, что теперь нам не удавалось ни оградить себя от непредвиденного, ни освоиться с ним постепенно, как это бывало раньше. Прежде самые большие новшества как бы сами собой укладывались в привычные нам рамки. Теперь нечто непредвиденное обрушивалось на нас каждую минуту и повергало нас в полное смятение. Каждый день Делеклюз или Тайеб изобретали новый способ ущемить нас, и этот произвол в самых разных его проявлениях стал законом нашей нынешней жизни.

С того дня как Тайебу поручили назначать жителей деревни в караул, он не расставался с толстой красной тетрадью. То и дело доставал он эту тетрадь из капюшона своего бурнуса и потрясал ею перед растерянными взорами односельчан. Сначала он соблюдал очередность. Но вскоре обнаружил, что у него в руках прекрасная возможность шантажировать и унижать людей. Шел ли снег или ярко светило солнце, он мог посылать кого хотел и куда хотел, и столько раз, сколько ему заблагорассудится.

Теперь уж никто не мог позволить себе не заметить Тайеба. В неустанное напоминание о себе он вкладывал то же усердие, с каким некогда старался заставить людей забыть о нем. Казалось, весь мир был отгорожен от них его гнетущим присутствием. Тень его, непомерно разросшаяся, простиралась на слова, на жесты, на взгляды и даже на молчание Талы.

Тайеб очень скоро обнаружил, что подлость и страх (теперь уж не его, а других) не знают пределов. Каждый день с каким-то особым злорадством пытался он измерить эту беспредельность и каждый день добирался до таких глубин, что у него аж голова кружилась. Подумать только, он, Тайеб, мог ударить, наказать, унизить — все сходило ему с рук. У каждого из них желание жить оказывалось сильнее всего, и они, не пикнув, проглатывали все. Он дошел до того, что, обращаясь к ним, стал называть их «сот-Тала» («девы Талы») в надежде пробудить в них былую спесь, дабы позволить себе омерзительное удовольствие растоптать ее. Но они делали вид, что смеются. И Тайебу было противно.

«Тайеб сказал». Эта фраза предшествовала теперь всем событиям в Тале. Словно произошла переоценка ценностей: в то время как Тайеб давно уже перестал прикрываться авторитетом лейтенанта Делеклюза и уже не повторял «капитан сказал», разве что по особо важным случаям, для Талы он, Тайеб, превратился в живое зеркало ее судьбы, и те, кто сохранил еще способность шутить, говорили: «Аллах на небе, Тайеб на земле».

Лейтенант Делеклюз перечитал заключительную часть рапорта:

«В данной местности противника практически нет. Его деятельность ограничивается тем, что он прячется. Что же касается гражданского населения, то есть много признаков того, что из умов — если и не из сердец — местных жителей противник скоро будет вытеснен. Жду указаний командования относительно новой фазы наших действий…»

Он подписал рапорт и с удовлетворением подумал, что подложил отличную мину стратегам, которые разрабатывали операцию «Бинокль».

Лейтенант испытывал приятное чувство: он выполнил свой долг. Раз уж истинные армейские традиции исчезают и никто никем не командует, раз деградирующая гражданская власть заразила военное руководство своей немощью и нерешительностью, мы, рядовые офицеры, капитаны и лейтенанты, призваны заменить обанкротившуюся власть и так или иначе заставить ее прийти к победе. У Делеклюза был разработан свой собственный метод. Он старался незаметно внушить свое мнение тем, кто обладал правом принимать решения. Последний его рапорт был до предела насыщен фактами, и все они подкрепляли один и тот же вывод: революционная война — это совсем не то, что война классическая, следовательно, врага можно победить лишь его же оружием, то есть привлекая на свою сторону гражданское население, которое в конечном счете и является главной ставкой в борьбе.