Мулуд Маммери - Избранное

Она разразилась рыданиями:

— Где Ку, Равех?

— А где Давда, Менаш?

Они повторили вместе:

— Где Мух, Уали, шейх и Латмас?

— Вот она, та самая луна.

— И те же камни на дороге.

— Те же плиты на площади.

— Тот же плеск реки.

— Та же голубая гора.

— И что же?

— Почему-то не слышно свирели Муха.

Не успела она это вымолвить, как из темноты, укрывавшей дальнюю часть площади, послышались первые ноты — сначала робкие, потом погромче, и вот уже свирель неистовствовала, обезумев. Мелодия ее наполнила собой тьму. Затем, склонив набок голову, из-за угла первого дома, как всегда не торопясь, вышел Мух в своем ниспадавшем прямыми складками бурнусе, а за ним и вся группа танцоров. Участники сехджи заполнили площадь, но песен их не было слышно. Только свирель Муха плакала, не унимаясь, над плитами: «Мой базилик!»

Сехджа поравнялась с ними. Мурад, как в прежние времена, собрался было войти в круг танцоров. Но Аази вытянула вперед руку, останавливая его:

— Пропусти сехджу.

«Мой базилик!» — пела свирель.

Сехджа прошла мимо. Она направлялась в сторону родника и уже была на другом конце площади, готовая вот-вот исчезнуть. Мурад протягивал руки и кричал исступленно во тьму:

— Менаш, из племени Айт-Шаалалей! Мух, Равех, Мокран, подождите меня!

Свирель снова вздохнула: «Мой базилик!», затем ночь поглотила и музыку и музыкантов.

Под низко нависшим небом голоса и жесты казались стертыми. Амалия растворилась средь молчаливой массы серых теней, заполнивших зал для авиапассажиров на площади Инвалидов. По резиновой дорожке, толкаясь, двигались чемоданы, увешанные ярлыками. Усталые пассажиры следили за их продвижением.

— Прошу прощения, но это мой. Позвольте, пожалуйста.

Серж скривил губы, изображая улыбку, адресованную даме, вцепившейся в его чемодан, словно в спасательный круг; они свирепо улыбнулись друг другу. Амалия наблюдала за ними. Сомнений нет: вот этот самый оскал, эта гримаса, недобрая ирония карих глаз, хороший покрой костюма, цепочка на шее, слова, выражавшие только то, что надо, с примесью вежливой лжи, — все это и было ее родным домом. Она отвернулась.

— Прошу прощения! — вежливо сказал элегантный мужчина, вырывая свой чемодан у нее на глазах. Ярко освещенные витрины, набитые безделушками, казалось, вдруг пошатнулись. Она едва успела уцепиться за руку Сержа.

— Пустяки, я поскользнулась.

Да, сомнений нет, мир снова обретал ясность. Слова, жесты, вещи и люди наполнялись привычным, хорошо знакомым смыслом. Наконец-то стужа, замкнутые горизонты, толпа людей, умеющих следовать общепринятым правилам, четко проложенные, вымощенные и ведущие куда надо пути возвращали ее омытому взору реальное в и дение жизни. Конец колебаниям, шатким миражам и выспренним речам. Она спасена!

— Хочешь таблетку аспирина?

Серж достал ее из кармана пиджака: вот, пожалуйста. И правда, Серж был рядом. Такой, как всегда: предупредительный, действенный, извлекающий из кармана нужную таблетку в тот самый момент, когда она требуется. Мысленно она подсчитала, сколько ночей и дней придется отвести ему в ее по минутам рассчитанной жизни. «Во всяком случае, не больше недели».

— Такси!

Он открыл ей дверцу.

Первые старцы, явившиеся на площадь после утренней молитвы, обнаружили Мурада, дрожавшего в ознобе на плитах. Они окликнули его несколько раз и, так как он не отвечал, отнесли его домой. Мать с Тамазузт давно уже встали. Они уложили Мурада на груду одеял и развели огонь, чтобы он мог согреться.

К обеду тело его начало гореть, пришлось снять одеяла. Мурад дышал с трудом. Порою он открывал глаза и звал каких-то мужчин и женщин. Мать с Тамазузт знали только некоторых из них: почти все они умерли. В Тазге нет врача, а до ближайшей больницы около двадцати километров.

К вечеру лихорадка спала, и Мурад смог немного отдохнуть, однако он никого не узнавал и не отвечал, когда мать или Тамазузт звали его. Ночью температура снова поднялась, и Мурад опять стал бредить. Он произносил речи, как в былые времена, когда собирал жителей деревни, но Тамазузт не могла разобрать его слов. Это продолжалось и на следующий день. Он умолкал лишь на короткое время, когда засыпал, но тут же внезапно просыпался. Только к середине следующей ночи он перестал наконец разговаривать с теми, кто являлся ему во сне. Тамазузт, которая принесла кувшин с холодной водой, черты лица его показались спокойными. Дыхание его было ровным. Тамазузт не стала его будить и, осторожно ступая босыми ногами, пошла погасить лампу, горевшую до тех пор.