Мулуд Маммери - Избранное

«Мурад!»

Теперь голос доносился издалека, со стороны кладбища у подножия холма, где угадывались надгробия. Мурад стал спускаться. Его шаги гулко отдавались в ночной тиши. Мурадом овладело сладостное желание, тягостное желание раствориться в воздухе, напоенном терпкими ароматами.

«О, Мурад!»

В голосе слышались слезы. Кто же оплакивал своих мертвых в такой поздний час? И словно в ответ на этот упрямо повторявшийся зов, гулкое эхо разносило по сумрачным улицам шум шагов Мурада. Кровавая луна повисла над долиной Айт-Седка. А по другую сторону холмы окутала ночная мгла, и миллионы звезд вспыхнули в небесах. Жалобно выли шакалы.

«Мурад!» — раздавался все тот же зачарованный голос, и Мурад уже не знал, возвещал ли он вместе с воем шакалов о близкой смерти, или то был зов любви. Мурад продолжал спускаться. Миновав гумно, он увидел первые лавровые деревья и понял, что река рядом.

Цветы лавра, когда они еще в бутонах, бывают гранатового цвета. Это потом уже, раскрываясь, лавр становится розовым. И тогда на дне долины, вдоль реки, что струится, укрывшись в его зарослях, лавр надевает свой праздничный наряд. Порою стебля, на котором держатся соцветия, не видно, и поэтому издали кажется, что венчики их парят в воздухе. Мурад все шел и шел, слушая песнь воды, вбиравшую в себя песнь цветов.

Затем вой шакалов и голос смолкли. И тут же раздался крик сонного петуха. Жители деревни еще спали сладким сном, закутавшись в пестрые шерстяные одеяла. Вскоре они проснутся, готовясь принять бремя грядущего дня. Пробил час петухов и домашнего очага, время шакалов в долине миновало.

Мурада бил озноб. Мать в этот миг, должно быть, ждала его возле очага в большой комнате. Мать или Тамазузт.

Он долго взбирался по крутой тропке. Добравшись до площади, он лег на плиты в самой глубине, там, где некогда рассаживались участники сехджи. На плитах сверкали капли росы. Шум реки едва доносился сюда. Обломок печальной луны почти скрылся за горой. На дне долины шептались о чем-то побледневшие воды, временами слышался смех юных девушек, мелькали их голубые платья. Голубыми казались плиты, и голубой — вода, голубой была музыка, и губы тоже. Голубая печаль ложилась синевой на лавры вдоль реки.

Мужчины и женщины, которым Мурад назначил свидание на площади, все не шли. Он сказал им: во вторую ночь, на заре. В верхней части деревни голос по-прежнему звал: «Мурад!» Но, поднявшись туда, Мурад никого не нашел и снова спустился на площадь. Хриплый крик петуха растаял во тьме.

На площади Мурад попал на праздник. Мужчины, сидевшие на скамьях вдоль стен, попросили его сплясать. И он плясал до тех пор, пока не покрылся испариной.

Потом на другом конце площади появилась процессия. Участники ее казались оцепеневшими в своих бурнусах до пят. Они двигались очень медленно, словно женщины, возвращавшиеся от родника с кувшинами на голове.

Затем в темноте послышались их голоса:

— Ночи так долго тянутся на площади…

— И дни тоже…

— Камни такие холодные…

— Ночи без ламп…

— Дни без морщин…

— Беззубые рты…

— Подрезанные крылья…

— Жажда неведомо чего…

— Которая иссякла в ожидании тебя…

— Ты отыскал дорогу?

— Ее завалило обломками.

— Это было зимой?

— Не знаю, шел дождь.

— А бурнус у тебя был?

— Его сорвало с меня.

— Тебя настигла буря в пути?

— Разбойники с большой дороги.

— Они все у тебя отняли?

— Да нет.

— Пожалели?

— Нет.

— В чем же дело?

— Спешили.

— Ты позвал остальных?

— Зачем? Ты ведь здесь.

— Чтобы снова открыть…

Мурад протянул руки к вершине холма, где должна была возвышаться Таазаст. Летучая мышь сослепу заблудилась средь молодых ясеней. Таазаст была где-то там, а за ней минарет. Мурад видел, как Аази улыбнулась Мокрану.

— Ключ у тебя? — спросила она.

— Какой ключ?

— Он у меня. Пошли. Мы снова откроем Таазаст.

Она развязала свой розовый шарф и закрыла им лицо. Мурад сорвал его.

— Невеста Вечера, о чем ты плачешь? Ведь я же здесь.

— А где остальные?

Он стал кружить по площади. Женщины, застывшие словно изваяния, смотрели, приложив палец к губам, как он бродит средь сланцевых плит. Он вернулся в досаде.

— Где остальные?

— Как только мы откроем, они тут же явятся.

— Откуда?

— Позови их. Они придут.

Аази уже открыла рот, чтобы созвать их из-за горизонта, куда они были изгнаны, но не издала ни звука. Только шакал завыл.

— И голос твой тоже в изгнании?