Мулуд Маммери - Избранное

Тогда Белаид побежал к дому амина.

Все звали его амином, как в былые времена, хотя на самом-то деле — он говорил об этом не то с огорчением, не то с усмешкой — в этом качестве он никому не был нужен.

— Да Мезиан, — обратился к нему Белаид, — надо что-то делать. За весь день мы ни разу не видели ни офицера руми, ни Тайеба. Может, на нас нападут уже ночью.

— Поговори с молодыми, — сказал амин, — а то я уже ничего не смыслю в ваших играх.

— Собери деревню, и пусть каждый выскажет свое мнение. Так поступали наши отцы. Надо торопиться, чтобы успеть до наступления комендантского часа. Не годится людям оставаться один на один с ирумьенами.

— Если я соберу собрание, Тайеб тоже придет.

— А ты начни с того, что скажи: деревню, мол, ты собрал потому, что на тебе лежит ответственность за нее. Скажи, что не годится расплачиваться всем за кучку полоумных, что надо спасать Талу, а для этого-де надо выдать ирумьенам виновных.

— Их ведь надо будет назвать.

— Ну и что? Тайников пять — значит, и виновных не больше пяти.

— Вот об этом я тебе и толковал: мы говорим на разных языках — вы, нынешнее поколение, и мы.

— Даже и не пятеро, всего трое. В пустом доме никого нет, в мечети… только аллах… Аллаха-то они не убьют!

— А Фарруджа, твоя сестра!.. А еще двое?

— С ними я как-нибудь все улажу.

— Поговори с молодыми, а я уже ничего не смыслю в ваших играх. Мы вас породили, как положено природой, но в делах ваших и помыслах вы стали нам чужими — все равно как люди, что живут на другом конце света.

— Да Мезиан, ты прекрасно знаешь, что молодые ничем тут нам не помогут. Ты ведь знаешь, вот уже много месяцев молодые только и делают, что убивают… или умирают.

— Тогда поговори с Тайебом.

— Он тоже ничего больше не может сделать, и ты это знаешь. Только жители Талы могут спасти Талу. Предупреждаю тебя, Да Мезиан, уж я-то знаю капитана Марсийака и других здешних офицеров: если мы ничего не сделаем, они уничтожат Талу.

— Уж если настало ей время погибнуть, ни ты, Белаид, ни я не сможем отсрочить ее гибель ни на минуту… да и всем святым земли такого не осилить.

Белаид махнул рукой в сторону кладбища.

— Посмотри, Да Мезиан, там похоронены наши отцы… и отцы наших отцов, испокон веков. Недалек тот день, когда и мы сами там будем. Погибни завтра деревня — мертвые ведь у нас потребуют отчета, не у молодых!

Амин посмотрел на могилы, утонувшие в чуть колыхавшейся темной листве деревьев.

— Ну что ж, будь по-твоему. Поди скажи Смайлу, чтобы скликал людей на площадь.

Белаид тут же ушел. Он был уже далеко, когда его догнал голос амина:

— Собрание твое, Белаид, прощальным собранием будет.

Уж больше года не созывал Смайл людей на площадь. Делеклюз прибегал время от времени к его услугам. Ибо «Пособие по психологическому воздействию», страница 43, гласило: «Использовать безобидные традиции туземцев в качестве рычага, при помощи которого можно с успехом подорвать все вредные и пагубные устои». Смайл не мог сказать Делеклюзу «нет», но каждый раз испытывал такое чувство, будто совершает святотатство. Любопытно, что при этом он каждый раз вспоминал свои детские годы, когда был пастухом и ему приходилось собирать стадо: несколько камней, хороший пес — и вся скотина мигом сбивалась в кучу. Времена Делеклюза миновали, а с Марсийаком все было проще: он не пытался изображать, что чтит обычаи, и потому при нем Смайлу ни разу не пришлось собирать деревню.

— Ты что, смеешься? — не поверил Смайл Белаиду.

— Амин сказал, что надо это сделать побыстрей.

— Амин? Видать, после всего, что сегодня было, он малость того…

Смайл облачился в белый бурнус, как в старое доброе время, и, как в старое доброе время, начал свой обход с нижней улицы, потому что завершать его он любил на самом верху, у входа в мечеть, а то подымался и на минарет. Там он словно царил над всей Талой, и оттуда долго и далеко летел и летел над кровлями из круглой черепицы его звучный голос: «Выходите на площадь, почтенные люди, и да будет вам благо!»

Первые, кто услыхал его, удивились: «Ирумьенам теперь служишь, Смайл?» Тогда он, чтобы не было больше кривотолков, стал кричать так:

— Амин велел: выходите на площадь, почтенные люди…

Мало-помалу клич его проник во все закоулки, и старики, дремавшие на площади, и женщины в домах, и все, кто работал в этот час в поле вокруг деревни, слушали долетавший до самого гребня горы голос Смайла. Поначалу они было подумали, что обознались, что это и не Смайл вовсе — так слабо и тоненько звучал его голос. А у него просто горло отвыкло. Но по мере того, как подымался он по столь знакомой ему дороге и все сильнее ощущал, что, как и прежде, клич его заставляет прислушиваться к нему всю деревню и что у всех возникает один и тот же тревожный вопрос: «Зачем это Смайл скликает людей на площадь?», к Смайлу возвращалась былая уверенность и голос его набирал силу. Шел он медленно, останавливаясь на перекрестках, откуда он мог прокричать свой призыв в разные стороны, чтоб его расслышали и те, кто возвращался с полей. И вот уже голос его вновь обрел интонации, которые, как думалось старикам, канули в вечность, ту самую вечность, что прошла со времен их молодости и молодости Смайла. А когда он дошагал до мечети в окружении все разраставшейся толпы ребятишек, которые, как и в прежние времена, следовали за ним с самого низа деревни, клич его был не только объявлением о собрании, но победной песнью, которую слушали все!