Мулуд Маммери - Избранное

— Да у меня их нет с собой, — сказала Тити, — но я пришлю тебе денег из Авизара, как только приду туда.

— А это? — сказал Тайеб. — Разве это не деньги, а?

Он потянул за серебряное ожерелье Тасадит. Оно хрустально зазвенело.

— Авизар ведь не так уж далеко, — сказала старуха.

— Как знаешь, — спокойно сказал Тайеб и вошел в дом.

Когда после обеда он опять показался на пороге, Тити все еще была там.

— На, — сказала она, — бери.

Она протянула ему ожерелье. Тайеб спустился в САС и вскоре вернулся с клочком белой бумаги.

— И чтоб я тебя больше здесь не видел, — бросил он.

— Спасибо, — сказала старуха, — а ребенок?

— Завтра за ним зайдешь.

Тасадит заплакала в голос. Старуха успокаивала ее, как успокаивают маленьких:

— Не плачь, доченька, не плачь, родненькая! — Увидев, что Тайеб уже далеко, она окликнула его: — Тайеб, дитя мое, не можешь ли ты отдать нам его сейчас?

Тайеб рассердился.

— Ты что, берберского языка не понимаешь, старая колдунья? Я же сказал, завтра — значит, завтра. Ну, хватит. Raus!

Этому слову он выучился у солдат. Он знал, что это немецкое слово. Иногда капитан, выпроваживая Тайеба, произносил его. Тайебу нравилось, как оно звучит.

Старуха легко поднялась с земли, и, обнявшись, они с плачем ушли.

— Эй, — крикнул Тайеб им вдогонку, — не забудь завтра деньги, старая, завтра тебе понадобится другой пропуск…

На другой день Тайеб, как обычно, вышел из дому на рассвете. Около его двери, скрючившись, сидели две женщины.

— Вы что, вошли в деревню до окончания комендантского часа? Кто вам открыл ворота?

— А мы и не уходили, — сказала старуха.

— Где же вы провели ночь?

— В мечети.

— А патрули?

— Они ходили по улицам, а внутрь не заходили.

Скорчив недовольную гримасу, Тайеб сказал:

— А если бы это были партизаны?

Молодая женщина молчала. Лицо ее осунулось от бессонной ночи, голубые глаза еще больше запали.

— Тайеб, во имя твоей матери…

Тайеб как-то странно посмотрел на них.

— Входите и ждите меня дома, жена моя уже встала.

Тайеб вскоре вернулся, а следом за ним шла женщина в чадре с ребенком на руках. Тасадит бросилась к ней.

— Тсс! — сказал Тайеб. — Тихо, не все сразу… А ты поди прочь, — приказал он своей жене.

— Куда ж это я пойду в такую рань?

— Куда хочешь.

Женщина в чадре осталась в прихожей. Тайеб осклабился.

— Вот кофе и сахар, — сказал он, — наливайте себе сами.

И та и другая отказались.

— На этот раз кофе настоящий! — со смехом сказал Тайеб.

Во время допроса он заставил Тасадит выпить кружку мыльной воды. «На, сестричка, попей, это кофе с молоком», — говорил он тогда. Она сжала зубы. Тогда он, запрокинув ее голову, зажал ей нос и в открывшийся поневоле рот, словно в воронку, вылил содержимое чашки.

Тайеб не спеша закрыл обе створки двери, запер их на ключ и положил его в карман.

— Ну вот, — сказал он, — теперь мы сможем побеседовать спокойно.

За дверью плакал ребенок. Тасадит заплакала вместе с ним.

— Слышишь его? — сказал Тайеб.

Она заломила руки.

— Это он! Хочешь его увидеть?

Она перестала дрожать.

— Ну вот, так-то оно лучше! Садись сюда! Если ты расскажешь мне все, что знаешь, я отдам его тебе… сразу же.

Он хотел взять ее за руки, но она резко выпрямилась.

— А не расскажешь — больше его не увидишь. И он тоже узнает, что такое голод, холод, побои, слезы… особенно слезы… Он будет плакать до самого того дня, когда отдаст душу аллаху, потому что в глазах у него не останется больше слез… В его красивых голубых глазках, как у тебя, помнишь их?.. Или уже забыла?

Она опустилась на низкий табурет возле очага, в котором жена Тайеба только что разожгла огонь. Стиснула руки коленями, опустила голову.

— Вот так, — сказал Тайеб, — будь умницей! Теперь скажи мне, ты была связной, а?

Тасадит сжала губы и не произнесла ни единого звука.

— С каких пор партизаны заходят в Талу?

Тасадит исподлобья взглянула на него.

— Сколько их?

Она все больнее сжимала руки коленями.

— Прекрасно. Не хочешь говорить?

Тайеб направился к прихожей. Старая Тити плакала в углу. Ребенок снова принялся кричать. У двери Тайеб обернулся.

— На этот раз кончено, ты его больше не увидишь. — Потом, обращаясь к женщине в чадре, сказал: — Отнеси его в САС!

— Семь месяцев! — сказала вдруг Тасадит.

— Семь месяцев? — переспросил Тайеб. — А сколько их?

— Сначала их приходило по семь или по восемь, потом десятками.

— К кому они ходят?