Лондон - время московское

Света наградила участников галочкой только на платформе Белорусского вокзала. Каждого второго падающего от усталости ветерана, облепленного хвоей, ошметками паутины и ржавыми березовыми листами, в черных по колено, заледеневших штанах, она подозрительно допрашивала: “А что, разве ты ходил с нами? Что-то я тебя не помню… Может, ты только сейчас подошел?”

Мертвецы брели с трамвайной остановки в общагу и букетиками, собранными в лесу, несли в руках бутылки водки. Попарив ноги и нажравшись, я сутки спал или лежал лицом к холодной стене и не встал, даже когда баскетболистки-пятикурсницы со второго этажа приглашали на макароны с мясом. Думал я одно: не сдамся.

Первое занятие далось легко, стучи себе мячиком, я даже удивился, когда Света после “Закончили!” спросила: “Ну как ты?” — “Да нормально”, — и потерял сознание. Когда очнулся, Света стояла надо мной, уперев руки в боки: “И так каждый, кто приходит из армии. Чем они там занимаются?”

А вот первый зачет и последующие все… Мало посещать, еще и сдай нормативы: пробеги по диагонали — попади в кольцо, пробеги по кругу — попади, пробеги в паре, правильно прими мяч и попади, пробеги назад — правильно отдай, попади с точки штрафного — шесть из десяти, справа с угла — шесть из десяти, с левого угла — шесть из десяти, с трехочковой линии — шесть из десяти — я бросал целыми днями, умываясь потом, ну не попадаю я шесть из десяти, и что теперь — вон с журфака?! “Перебрасывай”, — командовала Света, а потом: “Завтра продолжим”, мне! — члену Союза журналистов с семнадцати лет, чье имя огромными буквами печаталось в газете “Московский железнодорожник”, — бросал мяч каждый день, бросал, бросал дотемна, две недели подряд, пока не забросил шестой из десяти, а потом и седьмой, и… Света заорала: “Да хватит!” — и с того попадания каждый семестр разломился на солнечную половину и кромешную тьму.

На свету мы спали, наслаждались и чудили и в какой-нибудь особенно беззаботный день, пообедав в пельменной напротив “Боровицкой”, лениво брели к факультету и, расположившись на завалинке под сенью, если память не изменяет мне, лип, рассматривали проходящих красавиц с вечернего отделения и поддразнивали возмущенно отводивших взоры отличников… Света всякий раз появлялась непонятно откуда, возникала сама собой на самом видном месте со своим свистком, как потерянная и возвращенная домовым вещь, с такой неожиданностью, что я невольно подскакивал с криком отчаяния.

— Отдыха-аем, — Света словно любовалась. — А я что-то не вижу тебя на занятиях.

— Все отработаю, — уверенно ни разу не получилось, я сипел.

— Тридцать два занятия? — что-то радовало Свету, улыбка растекалась, и черты лица утрачивали резкость.

— Все тридцать два.

И солнце гасло.

Наутро я ехал на “Беговую”, на станцию переливания крови — прогулы смывались кровью по “четыреста пятьдесят миллилитров — два занятия”; чтобы закрыть семестр, хватило бы около восьми литров, но у меня за полтора месяца до сессии столько не набиралось. Приходилось отрабатывать, но только по одному занятию в день, потому что Света заботилась о нашем здоровье: вам нельзя перенапрягаться!

Счастливы те, в ком созвучие “студенческие годы” воскрешает в памяти ветки сирени, пытливые лица сотоварищей на заседании научного общества факультета и твой крепнущий голос, провозглашающий открытие, которое, как тебе казалось, перевернет мир, восторг высокого знания, обретенного упорным трудом, усталые вечерние шаги к метро и сожаление: зачем же не позволяют учиться и ночью?! — белый локон подруги на лабораторной работе и ночные, сперва стыдливые, а затем всё более неистовые мечты о госэкзамене… Мне же выпала горькая доля, в памяти лишь одно: вот я уже женатый, отец маленькой дочери, да, я уже прописался в Москве, а всё так же бреду на кафедру физвоспитания с тяжелой сумкой и облачаюсь в не успевающие сохнуть майку и трусы…

В Лондоне, на книжной ярмарке, где как нигде, верней — нигде, как здесь, как нигде… Херня какая-то получается! Короче, как всякий русский автор я чувствовал себя здесь особенно одиноким и уязвимым в тот миг, когда, застыв в толпе, размышлял: а не нагрел ли меня индус в кассе при обмене евро на фунты (забыл в отеле паспорт, а в ублюдочном “Марксе и Спенсере” на Оксфорд-стрит, где рекомендует менять Интернет, обмен по паспорту!), правой рукой я крепко сжимал и слегка разжимал две пачки по десять фунтов, пытаясь прикинуть их толщину, левой — две пачки по двадцать, когда рядом остановился солидный англичанин и с достоинством произнес: