Лондон - время московское

И я, серьезный мужик (на курсе попадались и женатые, и отцы), только что снявший погоны, должен буду купить трусы с лампасами, бежать за трамваем вместе с недавними школьниками, “строиться по росту”, “равняться”, “разминаться” и бросать в кольцо по свистку, если не загремлю прямо на дно ада — “на лыжи”, где даже на лавочке в тепле не посидишь, где все время бегают на время — под дождиком и в любой мороз!

Я слушал и не верил, я, можно сказать (извините за крепкое словцо), тихо изумлялся, но думал обычное русское (неправду говорят, что мы не предприимчивая нация!): ладно, ладно, ну не может быть такого, чтобы ничего нельзя было сделать, все сдались, впряглись, а я — хрен. Начну как все, присмотрюсь, потерплю, а потом — откошу тихонечко и буду припухать, не по зубам я Свете — вот так думал каждый на первом курсе, и на втором, и так далее, пока проклятое “физвосп.” наконец-то не становилось “факультативным”.

Владения Светы на первом этаже, в конце большого коридора маленький коридор и каморка направо, возле мужской раздевалки, я пришел записываться и сделать все, чтобы не попасть на лыжи, — а что я мог сделать? Да ничего. По-про-сить! Тетенька, не ставьте меня, пожалуйста, на лыжи. Мне не хочется. Ага.

Света оказалась седой — волосы прямые и довольно длинные; тонкие и сварливые черты лица, хрипловатый голос, готовый перекричать любой шум-гам, всегда одинаковая — спортивный синий костюм, кроссовки и свисток на груди, глаза казались мне голубыми, или это костюм ее и утреннее солнце в спортзале так сейчас отсвечивают в мою память. Чуть задранные плечи. Света не выглядела злодеем, хотя ее лицо казалось промерзшим и заснеженным, и могла посмеяться, но сама по себе, отдельно, в ее облике и поступках я ни разу не чувствовал тепла, того, что бы я предпочел назвать человечностью. Никогда я не слышал от нее ни одного слова, не связанного с “темой нашего сегодняшнего занятия”.

Записывал и вычеркивал: сказать? нет? Но скажу: мне Света показалась старухой, ну, или основательно пожилой, что ли, только много позже, при обстоятельствах необычных, я понял, насколько ошибался.

— Вот, — протянул я свои бумажки. — Восстановлен на дневное после армии.

Свету всегда заслоняли плачущие прогульщики и любимчики-спортсмены, всегда я говорил с ней из-за чужих плечей.

— Сентябрь, октябрь где-то слонялся, пузо наедал, а теперь он пришел, — заголосила, накаляясь, Света, она сразу начинала кричать. — Приступает он к обучению. А мне что прикажешь? Куда я теперь тебя дену?

— На баскетбол, — подсказал я, и лицо мое жалостливо искривилось.

— На какой баскетбол?! Ребята уже два месяца играют, освоили основные приемы, отработали технику… На лыжи пойдешь! — И Света злорадно расхохоталась.

— Хорошо, — дыхание мне перехватило бешенство, но я тоже рассмеялся — со злостью, ну и хрен с тобой! Я и оттуда откошу!

— А что так веселишься? — Света кольнула меня взглядом и зачеркнула что-то в своих списках. — Тогда — на баскетбол. Чтобы поменьше веселился. Веселится он. На баскетбол!

Так началась эта война, раны которой по сей день дают о себе знать.

Каждый дрался со Светой один на один, царапал бетон, перевертывался и налегал спиной на сосновые доски гроба. Единственное общее восстание (на первом же курсе) беспощадно подавили.

Той страшной осенью Света сама плеснула горючих и подбросила взрывчатых веществ, объявила: курс идет в турпоход.

Кто не пойдет, останется без зачета.

Турпоход. Да еще в воскресенье — в законный выходной!

Да еще (впивалась игла за иглой) в половине седьмого утра “встречаемся у пригородных касс на Белорусском”!

“Возьмите с собой бутерброды и термосы с горячим чаем”, да еще “оденьтесь по погоде, резиновые сапоги на шерстяной носок обязательно” — это не садизм, это не изуверство?! — “Не забудьте волейбольный мячик и гитару!”

И гитару?!

Знаешь куда ее себе засунь?!

Восьмой этаж второго корпуса дома девятнадцать на Шверника показал наконец-то клыки и поднялся на дыбы — все как один. Никого не надо было уговаривать: с походом Света перегнула палку и шагнула за край, она забыла, с кем имеет дело. Учебные дни — да, баскетбол, лыжи — согласны, это положенное насилие, но в воскресенье и турпоход — это беспредел, ни один уважающий себя мужик не встанет в половине шестого и не побежит за первым трамваем — какое это имеет отношение к учебному процессу?! — заседали нетрезвые комитеты, никто больше не боялся, никто, так сказать, не мочеиспускал, и решили так: в понедельник идем скопом к декану, выставляем требования: прекратите издевательства — всех не отчислят, а в воскресенье — спим, в поход не идем, кто пойдет — тот педераст! — и за полчаса до назначенной половины седьмого утра все дембеля, включая больных, собрались у пригородных касс Белорусского вокзала. Нет, никто не струсил, и ни один не изменил мужскому слову. Вышло так, что в ночи одновременно в каждую непрерывно думающую голову вошло озарение: не надо идти в поход, достаточно приехать, отметиться, что “был” (кто там уследит в такой толпе, в поход выступало два или три факультета), тихонько отползти, затеряться в человеческой массе и вернуться в общагу досыпать; и любой скажет — ну, ты мастер.