Лондон - время московское

Света равнодушно переводила взгляд с расписания пригородных поездов на зеленую карту Подмосковья, соединившую ее руки, словно не замечая грозной толпы ветеранов, хотя мне казалось, что иногда дьявольская усмешка чуть трогала ее губы. Мы старались для соблюдения естественности хода событий равномерно распределиться среди возбужденной массы непонятно чему радующихся психологов и филологов, нагруженных рюкзаками, но они почему-то пугались и таяли вокруг нас, как снег, на который швырнули раскаленные угли, и мы заново оказывались едины и одиноки в своем пламени и чаде. Следует признать, что по нашему виду никто бы не догадался, что мы — туристы и что вот этим промозглым ноябрьским утром нам предстоит длительная пешеходная прогулка, — мы походили на жильцов внезапно загоревшегося дома: выскочили из окон среди ночи кто в чем успел, кто в чем спал, и теперь, всклокоченные, сонные и хмурые, стоят они плечом к плечу, наблюдая за действиями пожарных. Никаких сумок, головных уборов, теплых курток и сапог — один приехал даже в домашних шлепках на черные носки, хлипкие ветровки, спортивные костюмы, домашние штаны, высоко открывающие волосатые голени; все эти бывалые, частично усатые и взрослые люди, кое-где украшенные татуировками, умирали от желания спать и курить, переминались, зевали, почесывались и то и дело (договорились: для сохранения естественности хода событий и чтобы — Свету не злить, скажет один, но не договорились, кто именно, поэтому брался каждый) выкрикивали: “Да, давайте отмечаться!”, “Светлана Михална, да запишите уже, кто пришел! Холодно стоять”, “Пометьте, что я был!”, “Проверимся по списку!”, “Да все уже собрались, давайте перекличку!”, “Скоро уже электричка, поставьте галочку, кто пришел! Чего мы ждем?!” — я и то что-то пытался просипеть, хотя в своей байковой рубашке, позорно заправленной в штаны, так замерз, что не мог даже сложить губы, чтобы подышать на ладони… Вдруг Света подняла карту над головой и потрясла ею трижды, по количеству криков:

— Турпоход МГУ! Электричка на шесть сорок восемь! До Тучково! — и утонула в радостно загоготавших и подхватившихся грузиться походниках: ковбойские шляпы, котелки, топорики, гитары, перчатки и вязаные шапочки.

Часто меня спрашивают (собеседников, которых я выдумываю, всегда чрезвычайно интересует мое мнение по важнейшим вопросам!): каковы особенности русского национального характера? Я не могу объяснить умными словами, обобщив, могу лишь наглядным примером. Одна из удивительных особенностей р. н. х. в том, что, как только Светлана Михайловна прокричала именно те слова, что я только что занес на экран монитора, и ни звука больше, сразу два закаленных невзгодами ветерана, ближе других стоявших к Свете, обернулись к собратьям, отлично слышавшим самое то же, и сказали: “Пообещала отметить всех в электричке”. И я сам, трясясь от холода, на трезвую голову, повторил за ними: “Сказала: как поедем, сразу отметит”. Второй особенностью р. н. х. является, что в это безумное мгновение я не только сказал это, а сразу же сам поверил и понесся вперед всех покупать билет, чтобы сесть к Свете поближе, чтобы, как только она меня отметит, сразу уйти в тамбур под предлогом “курить” и выпрыгнуть на первой же остановке!

Но я опоздал: еще не закрылись двери электропоезда, как к Свете подкосолапил Кавказ (хвастался, что грабит туристов возле ЦУМа, но был всего лишь сыном первого секретаря Хабаровского крайкома): давайте запишем присутствующих. Света что-то неразборчиво и грубо ответила, я, например, явственно разобрал “вы что, дебилы?”, но Кавказ, вернувшись в тамбур, пожал плечами:

— Невнятно сказала. Вроде бы: на станции, как приедем на место.

Я целиком понял все, прошел в вагон, втиснулся меж двух дачниц и застегнул все пуговицы на рубашке, надо согреться и дать ногам отдых. Я понял: главная цель сегодняшнего дня — не получение зачета, а сохранение жизни. Я смотрел на свои кеды: полчаса — вот, самое большее, останутся мои ноги сухими на грунтовой дороге, по мокрой траве — пять минут. На месте своих ног я сквозь навернувшиеся слезы увидел протезы. Окно уже косо исцарапали дождевые капли, я хотел, чтобы мы ехали долго, еще дольше. Чем больше пройдет времени, тем теплее станет на улице. Разница в два-три градуса, едва различимая в обычный день, сегодня может спасти жизнь. Не паниковать. Не опускать руки. Все время двигаться. В ту минуту возвращение в общагу стало таким далеким, я понимал: вернусь я другим, такое не проходит бесследно. С каждой станцией в нашем вагоне становилось все тише, а когда все вдруг повскакивали и повалили за Светой на безымянную платформу какого-то “км”, молчание ветеранов стало поистине страшным.