Добрица Чосич - Время смерти

Он опять уселся на камень, с головой накрывшись полотнищем палатки, старался уснуть. Славко и Драгиша помягче, они с места не сойдут. Пусть пялятся во тьму.

Швабский дозор время от времени скатывал камень, который с рокотом устремлялся к ним, Алекса дремал. Славко и Драгиша толкали его, когда им казалось, что глыба несется прямо на них. Ладно, пока можно спокойно спать. А ребятам камни не дают глаз сомкнуть. Поднялся ветер. Крутит, гудит в каменоломне. Для него это ветер играет в тополях возле Моравы, а сам он лежит в теплом стогу сухого сена.

Кто-то тряс его. Сжав винтовку, он отбросил палатку, вскочил на ноги.

— Это я, Славко.

— Зачем будишь?

— Скоро светает, мы с тобой одни.

— Где Драгиша?

— Драгиша смылся.

— Что ж ты его упустил, ирода косоглазого?

— Чего мне его держать? Чтоб ради Пашича и воеводы Путника у него дети сиротами остались, да? Давай-ка мы с тобой тоже, пока туман стоит, рванем. Понимаешь, дурень, не сменят нас до рассвета. Если не перебьют камнями затемно, утром на штыки поднимут.

— Я, Славко, в дезертиры не пойду. Не согласен я признавать, что шваб меня одолел.

— Что поделаешь, если другой оказался сильнее. Не твоя вина, что у них империя и всего у них полно.

— Вина не моя, но им я не поддамся. Пусть мне пришлось за кусок хлеба батрачить на Джордже и Ачима Катичей, но у швабов я рабом не буду.

— Сейчас надо голову спасать, дурень.

— Сейчас нужно кое-что подороже спасать, придурок.

— Полк наш разбили. Сам слышал вчера, сколько офицеров сдалось. И командир полка сдался.

— Какое мне до них дело. Пусть сдается хоть сам Живоин Мишич. И воевода Путник. И король Петр. А я не желаю.

— Неужели не видишь, кончено дело с нашей державой и нашей свободой.

— Пускай кончено. Только я буду воевать против швабов и после войны.

— Какого черта мы должны погибать, я тебя спрашиваю?

— Я серб, чуешь? Я — Дачич из Прерова и, пока жив, не соглашусь, чтобы кто-нибудь в мире меня победил. Я не желаю носить ярмо. Я хочу такой свободы, чтоб делать все, что мне охота. И дай ты мне еще подремать.

Сверху опять пустили глыбу. Огромная, она катилась прямо на них, оба отпрыгнули, отбежали за скалу, камень остановился у самых ног. Гул от его падения словно продолжался в раскатах смеха сверху, с края каменоломни.

— Слышишь? Они даже стрелять не хотят. Как аспидов, хотят перебить нас камнями, — шептал Славко.

— Этим мы глотку забьем грязью. Заплатят они нам за ночные забавы… О чем он думает, этот Лука Бог, палач чертов? — шептал Алекса, приплясывая. Мокрые ноги оледенели. И одежду стянула ледяная корка. Безжалостно стегал ветер. Хотелось спать. — Я чуть подремлю, а ты направо поглядывай. — Скорчившись, Алекса опять укрылся палаткой. И. опять представил себе лето, стог теплого сена на берегу Моравы.

Славко опустил ладонь ему на голову, прошептал:

— Дам тебе дукат, если ранишь меня в ногу.

— Придурок. Ты даже смыться боишься.

— Сделай. Получишь сразу дукат. Хочешь, пощупай.

Алекса не высовывался из своего укрытия. Теплое дыхание согревало лицо.

— Плевать я хотел на твой дукат, — громко ответил он.

Катившаяся каменная глыба громыхала по скалам, заглушая шепот Славко. Может, у него в самом деле дукат есть. Дукат… Дукат за дукатом…

— По-братски отдаю. Ты понимаешь, что нынче стоит дукат?

— Почему ты хочешь, чтоб я тебя ранил и тебя раненым взяли швабы? Почему не смоешься целым, если ни к чему не годен?

— Я не могу нарушить присягу.

— Какую присягу?

— Присягал королю и отечеству перед священником, на верность до самой смерти.

— Да, это сильная штука. Только мне… на эту присягу и поповскую епитрахиль… Гляди влево. И вниз. Смена скоро должна прийти.

— Что тебе мешает по-братски ранить меня в мякоть на правой ноге? За дукат же, Алекса. Этот дукат может голову тебе спасти.

— Почему именно в правую ногу?

— Левую почему-то больше жалко.

— Ну вот, теперь еще нужно ногу выбирать, которую меньше жалко. Дай подремлю. — Алекса опять свернулся клубком, подтыкая под себя полотнище палатки. После войны земля будет дешевая. Пустая, без мужиков. Бабам с ребятами не под силу поля обрабатывать. За дукат он купит сто аров земли у Моравы. Славко шептал в самую голову, под палатку:

— Прошу, пожалуйста, ведь светает.

— Почему тебе левую больше жалко?

— Да мне всю левую сторону жальче. Тебе-то ведь все едино.

Славко сбросил с него палатку, и Алекса почувствовал, как сильно дрожат руки товарища. Он пожалел его. А вообще дать бы ему по морде, чтоб не тряслись руки. Они глядели друг на друга, не видя глаз, не видя судорог, мук товарища. Только дыхание слышали. Вздохи их сталкивались в воздухе. У Славко дыхание какое-то оборванное, заметил Алекса, вслушиваясь одновременно в завывания тяжелого и плотного ветра из каменоломни. Земля пустой будет без мужиков. Десять дукатов, десять гектаров. И никогда больше не батрачить на Катичей.