Добрица Чосич - Время смерти

— Давай чуть влево подадимся. Там нас не достанут, когда твой выстрел услышат.

— Не дрожи ты так, Славко, по морде дам, — сказал Алекса и пошел за ним. А когда остановились, схватил Славко за плечи. — Почему ты по-человечески, целым и здоровым, не убежишь, коли ты такое дерьмо? Беги в овраг, чтоб я тебя вообще не хлопнул. — Он изо всех сил оттолкнул Славко.

Едва удержавшись на ногах, Славко опять зашептал прямо в лицо:

— Я тебе честно сказал. Не могу я присягу нарушить. За тех, кто нарушит присягу, потом детям расплачиваться приходится.

— Да не дрожи ты, зубы выбью!

— Если самих бог не покарает, то детей настигнет. А у меня два сыночка. Сейчас дукат хочешь или потом?

— Чего сам не выстрелишь? Зачем меня пачкаешь своими слюнями? — Стиснув плечо, Алекса тряс Славко изо всех сил.

— Грешно человеку самому на себя подымать руку.

— А не грешно платить другому, чтоб он тебя прикончил? У, праведник! Здесь без двух дукатов не обойтись…

Новая глыба сорвалась с обрыва каменоломни. Трассирующая пуля вспорола небо и погасла.

— Двух нету, детьми клянусь. Все, что есть, отдаю. От жены еще, невестинский дукат. Когда на войну уходил, она с груди сняла и зашила мне в пояс. Что тебе еще дать, жулик?

Молчали. Перед Алексой во тьме закипало небо. Или это заря занялась, или его самого разрывало от муки и злости на всех.

— Знай, я тебя на перевязочный не потащу. Сам ползи. Я свой пост не оставлю.

— Люди ж мы, мать твою, должен ты доставить меня в лазарет.

Ветер донес до них кашель неприятельских дозорных.

— А на кой мне, Славко, твой дукат? Не желаю я тебя тащить.

— Ладно. Не надо. Только дело сделай, светает.

Они укрылись под скалой.

— Давай дукат.

Нащупав его ладонь, Славко дрожащей рукой сунул и нее монету.

— Не фальшивый? А то обе перебью.

— Говорю, невестинский. Как считаешь, Алекса, может, лучше в ляжку? Только б кость не задеть.

— Могу вену порвать, изойдешь кровью и сдохнешь.

— Ладно. Давай в икру. Ох, да тебе и не видать ничего. Темно.

— Задери штанину.

— Только гляди, — выл Славко, — в кость не попади. Ногу-то видишь? Вон побелее. Смотри лучше, мать твою милую преровскую!

Алекса ощупью нашел его голень.

— Тощий ты, придурок! Как не угодить в кость? Не во что пулю пускать. Надо подождать, пока светать будет. А если тебя швабы на перевязочном возьмут? Если не успеешь добраться до госпиталя в Крагуеваце?

— Об этом не беспокойся. Давай, сделай ты мне это…

— Ох и тощ ты. Темно. Переломлю тебе ногу, как ветку.

— Тогда погодим чуток.

Славко стонал, всхлипывал, шептал молитву покровителю своего дома святому Георгию. Дозорные противника опять спустили камень. Грохот смешался с завыванием ветра. Алекса сжимал в руках дукат, сжимал с такой силой, что края монеты врезались в мякоть ладони. Вот бы разжиться тридцатью дукатами — десять гектаров, двадцатью — пять, волы, кони, коровы. Никогда бы не прыгал он больше через забор Ачима Катича и Адам не гарцевал бы мимо него, батрака, на своем Драгане. За сто дукатов пришлось бы прострелить сто сербских ног. Вот до чего довелось дожить! За дукат стрелять в серба. Плевать мне на тебя, на такую армию, на такую страну, на такую свободу. И Славко не человек, и я не человек.

— Не стони! — заорал он и плюнул в него.

Славко умолк.

— О чем думает этот Лука Бог, богородица его! Почему смену не высылает?

— Я ж тебе говорю, Алекса, они разбежались.

— Пускай. А я не побегу. Сперва тебе ногу перебью, а потом заберусь в камни так, что ни одна гаубица меня не вышибет. И буду дробить швабов по зубам. За то, что мать нашу сербскую лаяли. И песни пели. И камнями в нас кидались.

— Ш-ш! Слышишь! Они тоже о чем-то говорят.

— Ветер.

— Теперь ты ногу видишь?

Алекса встал, сделал шаг в сторону; лязгнул затвор.

— Чуть подальше отойди, чтоб порохом не обожгло, а то расстреляет меня полевой суд за то, что сам себя искалечил.

— Да не тряси ты ногой! Я ж ее тебе всю разнесу.

— Погоди! Поклянись мне. Чем, раз ты неженатый?

— Самим собою, придурок. Чего тебе?

— Если я умру от раны, напиши, Христом богом прошу, отцу моему и жене, адрес знаешь. Погиб, дескать, Славко при атаке. От снаряда.

Алекса молчал, напуганный тем, как в руках у него самого плясала винтовка. Ему было зябко. Донимала вьюга и северный ветер.

— Поклянись, что так напишешь.

— Повыше подними штанину, рука у меня дрожит. Кишки тебе выпущу.

— Лучше не надо, если рука дрожит. Погоди. О господи, и всей-то молитвы «Отче наш» не знаю.