Добрица Чосич - Время смерти

— Помогай вам бог, герои!

Некоторые откликнулись даже слишком громко. Он обратил внимание — отвечали не все. Правда, все отступили в канаву, где текла грязная вода. И чего-то ждали. Ни слова не позволить им сейчас произнести; он сел обратно в машину. Офицеры проложили дорогу, вытянувшись, стояли в грязи.

— Извините, господин генерал. Но это развал.

— Это всего лишь тяжелое положение, поручик. Оно может превратиться в развал, если офицеры будут себя вести подобным образом.

И новая схватка в пути: солдаты повалили в канаву свинью, один колет, остальные держат за ноги, а вокруг — крики, вопли, проклятия женщин, плач детей. У Мишича не было больше сил все это видеть. Принимать в таком виде армию от прежнего честолюбивого командующего, офицера, тщеславие которого не уступало его разуму, а храбрость превосходила знания, было мучительно, мучительный конец мучительного дня, начало еще более мучительной ночи. А ведь это край, где он родился; каждое деревце ему здесь знакомо. И это решающий день в его собственной судьбе. Он и Драгутин сейчас единое целое. Стоят на одном и рождены во имя одной цели.

Медленно, с трудом пробивалась машина к корчме, перед которой были привязаны к деревьям штабные лошади. Вестовые и ординарцы стояли под навесом и, разинув рот, глядели на остановившийся автомобиль. Мишич вылез, поздоровался и увидел, что мост через Рибницу запружен людьми и подводами; гражданские и солдаты дрались за право переправиться первыми, а прибывавшие люди и телеги увеличивали беснующуюся толпу. Брань и крики женщин висели в воздухе.

Здесь начало неоглядного хаоса, который концентрируется в этом месте и отсюда, усиливаясь, разливается по дорогам, чтобы повсеместно, до самой Шумадии и Поморавья, донести ужас военного поражения и растерянность лишенных крова людей. Здесь, на мосту через Рибницу, единственном мосту на пути отступления его войск и продвижения вражеской армии к флангам Второй и Третьей армий, именно здесь и следует начинать борьбу. Первый бой всегда с самим собой. Кто проиграет его, проиграет и последний.

Он направился к дверям корчмы, медленно, волоча ноги: есть ли у него та сила, которой, по мнению Верховного командования, он будто бы обладает? Не опоздал ли он? Не конец ли это последнего боя? Почему с таким ехидством и неприязнью смотрят на него вестовые и ординарцы? Долго преодолевал он эти пятнадцать шагов до порога корчмы.

Войти в помещение, забитое местными крестьянами и беженцами, было невозможно. Хаос в войсках начинается хаосом в штабе: армия перемешалась с беженцами, командный состав армии — с гражданским населением. Прежде всего отделить заботы армии от забот гражданского населения. Чтобы они не лишали друг друга последних сил. Это самое главное. Стоя у входа, он слушал упреки беженцев.

— Почему вы не приняли ультиматум, если вам нечем воевать? Толкнули народ в пропасть, а теперь убегаете от него. Куда вы бежите? Валево сдали. Почему вы не можете найти место для решающего боя и с честью сложить головы? Куда вы идете? Такие огромные военные займы, а снарядов не хватило и на три месяца. Почему армия разута и раздета? О чем думает этот Пашич? Позор! Где ваши союзники? В душу их английскую, французскую, русскую.

— Мы победили Турецкую империю и Болгарское царство, одолеем и Франца Иосифа. А вы в чужие дела носа не суйте.

Это произнес генерал Бойович. Со своего места Мишич его не видел. Не станет же он перед всем собранием принимать командование армией. Это не тот штаб, в который он намерен войти.

— Спасич, сообщите людям в корчме, что я прибыл. — Застегнув все пуговицы на шинели, он встал у притолоки.

Адъютант расталкивал штатских.

— Расходись, народ, генерал Мишич прибыл! — слышался его зычный голос.

Люди отступали, поворачивались к двери. В плохо освещенной комнате Мишич едва различал лица; про кого-то он слышал, некоторых знал по имени. Но никто не выходил, ждали, не торопились. Он откашливался у двери. В комнате устанавливалось молчание, нарушаемое шепотом: Мишич. Штатские отошли, офицеры, сидевшие за столами и угощавшиеся горячей ракией, встали по стойке «смирно». Он молчал, неподвижный и немой, ожидая, пока корчма опустеет. Местные жители, его земляки, здоровались, снимая шляпы и меховые шапки. Он почти не отвечал. Смотрел на них строго, словно прижимал к стене; друг за другом, глядя прямо перед собой, точно в чем-то провинившись, они молча и стремительно шмыгали мимо него, растворяясь в толпе, бушевавшей снаружи. По-прежнему неподвижный, он ожидал, пока выйдет последний из штатских.