Добрица Чосич - Время смерти

— Милое, нам какой-нибудь городишко на пути попадется? Дочку им офицерскую, то подыхаем в кустах, то утопаем в грязи, надоело. Как считаешь, Пайя, куда поехал генерал Мишич? Он сюда заехал не для того, чтоб миры пировать да забавляться. Верно говоришь. Этот прикрикнет, да ярмо подтянет. Никогда не поздно голову сложить. Наверняка нам не то говорил, что думает, сохранить хочет нас сейчас, когда приперло. У него подкладка красная на шинели, погоны сверкают, под ногами сухо, над головой не капает. А пешком он разве что по комнате и расхаживает. Посыльный с адъютантом в рот ему смотрят. Такое надо защищать. Запомни, что я тебе говорю. Этот нас опять к Дрине вернет. Как это чем? Или не слыхал, как все офицеры, только мы в армию попали, одно и то же твердят: надо сложить голову за отечество. А тебе и знать не дано, что такое отечество. Ты погибнешь, а внакладе от этого и держава, и баба твоя. Кто державе станет налог платить, если все мужики полягут! А должен кто-нибудь штаны носить. Ты, слушай, когда стемнеет, от меня не отходи. Я вот тоже насчет чемоданов прикидываю. Одеяло нам ни к чему. Только то, что в мешок да в карман сунуть можно. Не беспокойся, не сорвется. Темнеет.

При въезде в Мионицу автомобиль застрял в толпе солдат и нагромождении фуражных повозок. Штатские и военные, понося друг друга на чем свет стоит, дрались за хлеб и ракию, которыми торговали местные жители. Беженцы требовали, чтобы им дали проход, ломали заборы: люди и скотина хлынули по дворам и огородам, в криках и проклятиях хозяек. Тщетно подавал сигналы шофер. Адъютант призывал офицеров навести порядок и обеспечить проезд генералу Мишичу; офицеры, глядя друг на друга, кидались на смешавшиеся роты и батальоны, однако солдаты не обращали внимания на угрозы и крики.

Генерал Мишич внимательно всматривался в измученные лица солдат. В их глазах, кроме отчаяния, он видел только страх — страх перед швабами — и ни в ком не замечал испуга другого рода — испуга от невыполненного приказания, неисполненного долга. Этим страхом солдат обороняется от ощущения гибели и сражается против неприятеля при любых обстоятельствах. Солдат остался один на один с разгромом и мукой. Один перед лицом смерти. Он утратил доверие к командованию, а это значит — и к государству, и к родине; одновременно с утратой этого доверия растворилось и то боевое сознание сербов, с которым эти же самые солдаты победили турецкую и болгарскую армии. Сейчас в их душах поселилась безнадежность. С полудня проезжает он, Мишич, через войска и нигде, ни в чем не замечает руки командиров. Офицеры смешались с толпой, и различить их можно только по мундирам или по тому, что некоторые из них остались верхом. Беженцы подавили армию, развалили ее своим страхом и своим беспорядком. Плачем женщин, детей, ревом скотины. К страданиям армии люди добавили свои страдания. Перегрузили солдата мукой, лишили веры в то, что он защищает и народ, и себя самого. Жертва утратила в глазах солдат всякий смысл. Необходимо немедленно отделить беженцев от боевых частей. Самое главное сейчас — отделить заботы армии от забот гражданского населения. Разделить их. Чтоб они не захлестывали друг друга. Но дорога узкая, разбитая и одна для всех. Всегда у всех нас и на всех одна дорога. Такая уж наша страна и такая доля. Если генерал- фельдцегмейстеру Оскару Потиореку удастся в течение ночи перерезать эту дорогу, то Первая армия развалится окончательно.

Адъютант Спасич бился с солдатами, не желавшими убрать с дороги фуражные двуколки. Так не годится, поручик. Но сам он, генерал, сейчас не должен вмешиваться. Не следует начинать ничего, что не увенчается успехом. Любое исходящее от него приказание должно быть таким, чтоб люди могли его выполнить. В противном случае Первая армия будет существовать лишь на оперативных картах Верховного командования. В сутолоке и давке затерялся Спасич. Шофер не переставая сигналил. Драгутин избегал смотреть на то, что происходило впереди; скорчившись, он прятался от взглядов солдат, стыдился, что сидит в машине с генералом.

— Позови поручика, Драгутин.

Толпа пьяных и обезумевших, оборванных и грязных солдат, проклиная державу и господ, кинулась на автомобиль, чтобы его перевернуть. Подходящая встреча нового командующего перед штабом армии; разъяренные солдаты прижимали лица к стеклу, чтоб увидеть его, и не видели. Тогда уверенным движением Мишич сам открыл дверцу и встал лицом к лицу с разбушевавшейся стихией. Солдаты разом умолкли, замерли, застыли рядом. Теперь с ними можно поздороваться: