Добрица Чосич - Время смерти

— Твое счастье, — улыбнулся генерал Мишич.

— Ну, меня тогда в пехоту откомандировали, а я считаю — неправильно это. — Хорошо, улыбается дядька. Попросить у него что-нибудь или майору Ракичу фитиль вставить?

— Скоро мы получим новые орудия и достаточно снарядов, и ты опять займешь свое место. А пока, Милетич, работай винтовкой. Она тоже солдатский инструмент. Прощай, солдат! Иди поскорей в свою роту. И гуся прирежь, подохнет он у тебя!

Автомобиль подпрыгнул и, трубя, ринулся вперед. Солдат наступил на оставленный им след, победоносно и словно бы на что-то собственное, принадлежащее только ему. Долго смотрел на рифленый след в грязи, потом на автомобиль, черный, качающийся из стороны в сторону, который вонзался в толпы беженцев, солдат, скотины. В окошке виднелась голова генерала. Солдат мстительно шагнул по автомобильному следу, заговорил негромко, но гневно, другие солдаты, все еще растерянные, смотрели на него.

— Кому в этой заварухе угадать, что есть истинное и лучшее? Зачем я ему свое имя наврал? Из-за какой-то вонючей гусыни, которую всегда можно без особых хлопот за шею схватить? А об орудии ничего не сказал, что мне могло бы пользу принести. И где мне теперь с генералом Мишичем снова сойтись?

Он сердито отхватил тесаком голову птице. Солдаты и беженцы еще некоторое время глядели на него, а Алекса Дачич, держа тушку за шею, чтоб поменьше текла кровь, говорил и себе самому, и им:

— О люди, кто мне поверит, что я разговаривал лично с генералом Мишичем? Ясно мужик сказал: хватит швабам задницу показывать. Слыхали? Услышите, все услышите, когда он погромче скажет. Ух, солнце ему божье пусть светит, и ему, и покойному Сибину Милетичу! Его, почившего, запомнит генерал. Как, зачем, дурья твоя башка? Когда меня наградят звездой Карагеоргия, пусть знает, что это я.

Он зашагал по дороге, обгоняя овец и городские фиакры, битком набитые барынями, не обращая внимания на окрики извозчиков, требовавших, чтоб он убрался с дороги. Когда человек рождается сыном Толы Дачича, он видит живого генерала именно тогда, когда пользы в том нет. Почему на Мачков Камень не приехал, пропади он пропадом? Вот там бы ему поглядеть следовало, как мы картечью выкашивали батальон швабов. А он явился, когда я за гуся сражался!

— Пайя, Милое, видали, как я с генералом Живоином Мишичем беседовал? О чем — это мое дело. Когда майор Ракич спросит, вы только скажите, что генерал окликнул меня из автомобиля и мы с ним беседовали, пока по цигарке из газетной бумажки не выкурили. Больше вы ничего не знаете. А гусыню, само собой, по-свойски поделим.

Громыхал фиакр, извозчик кричал, барыни кричали, чтоб он ушел с дороги. А ему все хотелось шагать по автомобильному следу. Уж так хотелось! Пока ночь не настанет, по автомобильному генеральскому следу. Назло им. Война может кончиться, все к чертовой матери пошло, а он даже капралом не стал. Дважды командир батареи представлял его к повышению, а за Майков Камень — к медали. И ничего, все испортил майор Ракич. Ладно, попадется он в темноте где-нибудь вот так на дороге — стреляла винтовка, а чья — неизвестно. Три месяца воюет, оглох от грохота пушек, а ни одной звездочки не добыл. А ведь есть люди, которые уже унтер-офицерские лычки пришивают. И слыхом не слыхали, как над головой гаубицы гудят. Словно дядюшка у них сам господь бог, а ему майор Ракич норовит сапогом по загривку. И еще в пехоту загнал. Пока-то ротный его узнает, пока-то батальонный о нем услышит, Сербия войну и закончит. Когда уходил воевать Алекса, глядел на Прерово, дал себе клятву и обет вернуться обратно или офицером, или богачом с мешком дукатов, а без звездочек или дукатов домой возврата ему нет. И после войны опять служить у Джордже Катича и Адама — нет, лучше вовсе не жить.

— Не ори. С дороги не сойду! А зацепишь меня своей телегой, получишь пулю в брюхо. И везешь ты не снаряды, а баб. Вот и объезжай, если тебе к спеху.

Может, и неплохо, что его отправили в пехоту. Винтовка за спиной, по нынешним временам, когда воз с тыквами опрокинулся и кругом все головы потеряли, такой стрелок может куда угодно податься. Пару вот эдаких экипажей провеять. Не одни тряпки, сахар да рисовую крупу волокут они в чемоданах. Вон какие бабы, между грудями сумку с дукатами вполне уложить могут.

В эдаких-то чемоданищах не одни только платья да туфельки. Зеленые розочки и эмблемы модной торговли на шляпках — из Шабаца. Из Шабаца хозяин. А раз у него баба такая дебелая, значит, и кошелек соответствующей толщины. Если далеко не уедут, как стемнеет, он их пощупает. Сундук тесаком. Если б ночью через какой городишко пройти да по лавкам, по мануфактурным, прогуляться — колониальный товар, приправы, кофе, — мешка б два набил. А кому это сейчас надобно? Сейф нужен. Солидный какой-нибудь сейф. Двинуть по нему несколько раз железкой, он и расколется, как тыква. Потом в Прерово — ночью придет, до рассвета уйдет, никто не увидит, никому не скажет, что принес да где схоронил. А погибнет, пусть все к определенной маме катится!