Александр Клюге - Хроника чувств

Нет, упорствовал Шлипхаке, в духе корректного урегулирования вопроса о преемственности на основании национального права — завещания — в заявлении должно быть отражено соответствующее название страны. Он даже дошел до угроз, заговорив о ПОСЛЕДСТВИЯХ в случае, если он не получит удовлетворительного ответа.

Министр был склонен по возможности помочь отчаявшемуся дипломату. Он приказал принести освежающие напитки и стал диктовать секретарю, ведущему протокол: Само по себе сообщение правительства рейха о наследнике, сделанное в связи со смертью главы германского государства…

Шлипхаке:Героической смертью…

Министр:…в связи с героической смертью главы государства, не имеет для Афганистана никакого значения и в качестве сообщения не предполагает ответа. Однако поскольку Великий германский рейх, благодаря представляющей его интересы стороне в лице швейцарского посланника первого класса, Херрнфарта, сделал заявление о необходимости такого ответа…

Херрнфарт:Швейцария как представляющая сторона не делала такого заявления…

Министр:Кто же требует ответа?

Шлипхаке:Формальное требование…

Министр:Выкинем «формальное требование». Пусть будет написано так: В связи с упомянутыми обстоятельствами Афганское королевство ПО СОБСТВЕННОЙ ИНИЦИАТИВЕ заявляет, что считает осуществление преемственности власти в Великом германском рейхе законным с точки зрения национального права и подтверждает с упомянутым государством те же отношения, что и прежде, прерванные в связи с войной…

Победа была у Шлипхаке в кармане. Это было совершенно последовательное заявление, которое должно было привести к конфликту афганского правительства и британского посольства. Оно не решало исхода войны, но сопровождалось приятным ощущением, что представитель рейха все же смог настоять на своем. Теперь они могли отобедать в одном из европейских ресторанов Кабула под пристальным наблюдением британских агентов,еще не подозревавших о поражении своей страны и занятых чтением по губам и составлением донесений.

Философские умы постоянно сопровождали Наполеона в его походах. Великий собиратель власти словно магнит притягивал их, включал в свою орбиту. Так, в 1807 году Франсуа Лепенс, следуя за императором, вез телескоп и воздушный шар в Восточную Пруссию.

В свите императора я отвечаю за перевозимые из Парижа на лошадях воздушный шар и два телескопа, приспособленные для наблюдений за звездным небом. Все это до сих пор не было использовано в походе и в этих прусских краях, в феврале, не сможет найти применения. Однако император неоднократно отклонял прошения об отправке моей аппаратуры обратно. Я готов предположить, что он суеверен. Имеющиеся в моем распоряжении восемь лошадей (два конных гвардейца в качестве сопровождающих и помощников, мой собственный жеребец, пять лошадей с поклажей) постоянно находятся в поле зрения императора. Они были рядом с ним во время осенних побед, и он считает, что их присутствие отчасти обеспечивает ему удачу. Кое-кто полагает, что эта черта его характера приведет императора к гибели.

Мы движемся за русской армией, неожиданно напавшей на нас на зимних квартирах (между Данцигом, Вислой, Торунью и Варшавой). Теперь мы преследуем ее и пытаемся вынудить вступить в зимнее сражение. Однако неутомимо шагающие войска ускользают от нас по ночам.

Лишь картограф — даже знаний физика было бы недостаточно — определил бы, что мы движемся по замерзшим озерам, устремляясь в расщелину в мировом пространстве, в которой нечего будет завоевывать. «Пустота», то есть «безразличная множественность точек» (они не ощущают ничего из своего прошлого, у них нет ничего для нас, завоевателей), солдаты называют ее местностью или пустыней, пожирает мотивы. Где тот марш-бросок, что привел нас к Йене и Ауэрштедту? Где горячность быстрых команд? Здесь в короткие часы дневного света армия, этот «погнутый инструмент или, вернее, его части», осыпаемая снегом, еле тянется, почти ничего не припоминая о вчерашнем дне. Офицерам приходится прибегать к длительным разъяснениям, они стараются говорить как можно яснее, повторяя на разные лады смысл своих поручений, которые обычно облекаются в форму приказа. Император и сам говорит тихим голосом. Его свита служит ему рупором. Он наклоняется к уху одного из своих любимцев, шепчет. Потом это превращается в приказ. Все это значит: он «обескуражен», голоса не поднимает. Он никогда не стремился в эту ледяную трясину — нигде не видно «знакомых равнин с холмами», как и «открытой местности перед густонаселенным городом». Все, что люди творят на этой земле, скрыто под снегом, как картофельные погреба.