Александр Клюге - Хроника чувств

Вот император садится на одну из подведенных лошадей, смешанный отряд офицеров и конных гвардейцев, выделенный в качестве его личной охраны, устремляется за ним. Еду и я со своей поклажей.

Император распорядился везти снаряжение с собой. Шар должен подняться над местностью и, словно виртуальный холм со ставкой полководца, открывать вид на позиции противника. Однако поскольку император всегда полагал, что может представить себе соответствующего противника, не глядя на него, он никогда не поднимался на шаре и не посылал никого другого с этой целью, да он никогда и не приказывал распаковать шары. Что же касается телескопов, то они должны были быть направлены не на противника, а на небо. Они сохранились еще со времен египетского похода. Они должны обеспечивать связь со звездами, с законами космоса, а также давать ориентировку на местности, если она оказывается невозможной иными методами. Может, удастся увидеть что-либо важное, сказал император.

Сегодня это снаряжение бесполезно. С северо-востока непрерывной чередой несутся снежные тучи. Буря бьет гренадерам в лицо. И шар в такую погоду не поднимется, и наблюдатель с него ничего не увидит. Около одиннадцати часов на некоторое время в снежном вихре наступает обманчивый перерыв.

Император производил чрезвычайно нервозное впечатление. Он отдавал распоряжения, на этот раз довольно резким и громким голосом. Таким я его не видел. Обычно голос его негромок, он говорит отрывисто. Я всегда удивлялся, что офицеры и генералы подхватывают эти словесные обрывки, хотя он на них не смотрит и ни к кому не обращается, и переводят их в быстрые движения или громкие приказы. Словно собачья свора, они готовы схватить на лету «лакомый кусок». Однако в эти утренние часы — около половины одиннадцатого горизонт слегка просветлел — я увидел императора, исходящего потоками красноречия. Случилось что-то ужасное. Вместо того чтобы подождать эффекта атаки на правый фланг русских, император приказал двинуть корпус Ожеро, цвет нашего войска, на ослабленный центр русских. Войска сбились с дороги во вновь разыгравшейся снежной буре, вышли на четверть мили левее, прямо на русские батареи, и понесли тяжелые потери, оказавшись при выходе из снежной пелены в шестидесяти метрах от вражеских орудий. Менее чем за восемь минут полегло шесть тысяч солдат. В то же время русские колонны двинулись с места, не по приказу, а сами собой (мы узнали об этом потом от пленных), потому что хотели пробиться к теплым кухням и печкам городка. Эта махина, черная масса на белой равнине, двинулась в сторону императора.

Я видел, как император что-то обсуждает с Мюратом; их лошади стояли голова к голове. Сразу же после этого пришли в движение шестнадцать конных полков, выжидавших за холмами, и двинулись на рысях к русским колоннам, они прорезали черные ряды наступавших в своей прекрасной летней форме, а ряды эти, казалось, не обороняются, а только смыкаются позади всадников.

Первые ряды извивавшейся червем колонны еще приближались к месту, где находился император. Наша уверенность таяла с каждым эскадроном, исчезавшим в чреве вытянувшегося в длину колосса. Кавалеристы, бессмысленно брошенные против пешего войска, выглядели «разрозненными», а при ближайшем рассмотрении производили «жалкое» впечатление. И все же заляпанные грязью мундиры вносили в серость зимнего дня хоть какую-то краску. В самый несчастный момент они были словно «запас победных времен», ведь кавалерию всегда вводили в бой лишь в тот момент, когда враг был надломлен или уже обращен в бегство. Эти моменты удачи, перед самой победой, нераздельны с ними, так что каждый из нас ожидал, что их ставшие чистой идеей победоносной кавалерии попытки прорыва русских порядков смогут решить события и этого дня.

Философский порыв, пронизывающий наше время (из 55 тысяч солдат армии императора более двенадцати тысяч носят с собой тетради, в которые заносят свои ежедневные размышления, а большинство, не принадлежащее к числу ведущих записи, желает иной, более счастливой жизни), вызван быстрой сменой событий, происходящей благодаря концентрирующему энергию императору. Масса наблюдений необычных событий порождает любопытство.

Настал вечер. В этих северных широтах сумерки опускаются рано. С самого начала дня идет борьба двух разных временных конструкций. Собранность императора направлена на скорость. Он что-то произносит, его понимают без переспроса, недоразумения, точно так же исключены и изменение приказа во время его передачи далее, момент выполнения приказа вобрал в себя опыт прежних сражений, выучку, время научных штудий, время революционных бед, выигрыш времени за счет упрощения.