Александр Мильштейн - Пиноктико

Увидев, как на губах Галински возникает какой-то вопрос… Я незаметно для клиентки показал ему кулак, и он заткнулся.

— И как же, по-вашему, мы можем это сделать? — спросил я.

— Очень просто! Вы должны взломать защиту главного компьютера порта, глянуть в базе данных, прибыл ли мой груз на самом деле, и сообщить это мне. Вот, собственно, и всё. Вы удивлены, правда? Задачка под силу смышленому ребёнку. Ну а для вас это вообще минута дела и пара пустяков…

Я посмотрел на Галински и увидел, что вместо того, чтобы изобразить на лице энтузиазм, он, напротив, совсем потух. Я стал махать рукой снизу вверх — за креслом это не должно было быть заметно госпоже Воронофф… Но, несмотря на мои жесты, Галинский вдруг громко и чётко — голосом обвинителя в суде — произнёс:

— Госпожа Воронофф, вы понимаете, что это — преступление?

Тут я, честно говоря, немного растерялся…

Я ждал, что она сейчас взорвётся… Но она выдержала паузу, и я уже открыл рот, чтобы сказать, что всё дело в языке, который и для нас, и для неё не родной — плавание в этих нейтральных британских водах иногда чревато недоразумениями…

Но я увидел, что всё это не надо говорить… Ещё до того, как госпожа Воронофф прервала молчание. Просто по её лицу. По тому, как вдруг засверкали её глаза — это невозможно описать или для этого нужна другая изобразительная манера…

— Так это же и здорово! — воскликнула госпожа Воронофф.

Галински вжал голову в плечи…

— Не понимаю, — сказала госпожа Воронофф, — неужели вам не хочется через что-то преступить?! Это же самое интересное! Вы посмотрите на себя, ну что это такое, скучный взгляд, в глазах какая-то плесень завелась… Это у таких-то парней! Я предлагаю вам интересное дело! И хорошие деньги! Вы знаете, сколько мне лет? Ну угадайте!

— Около сорока, — сказал я. Причём вполне искренне.

— Как бы ни так! — расхохоталась она. — Мне скоро стукнет семьдесят!

После этого её признания Галински побледнел ещё больше.

— Вы видите, я этого не стесняюсь! — кричала госпожа Воронофф. — Наоборот! Мои года — моё богатство! Вы знаете, сколько я перевидала на своём веку?

— Могу себе представить, — пробормотал Галински.

— Что вы можете представить? Что вы вообще знаете? Вы знаете, что я плавала на атомной подводной лодке? Пять лет, а?

— Туда же таких не берут… — сказал я.

— Каких таких?

— Женщин…

Я бы ничуть не удивился, если бы госпожа Воронофф в этом месте призналась, что она и не женщина, подбросила в воздух парик…

Но этого не произошло…

Однако то, что она говорила, было ещё более абсурдно, дико, громко, и я понял, что следом за Галински впадаю в транс — меня всё сильнее вжимало в спинку кресла…

— … а потом я вышла замуж! — кричала она. — Но не за этого дебила, — она кивнула в сторону своего юного мужа, который продолжал ходить кругами по холлу «Четырёх времён года»… — Мой муж был самый богатый человек в Residential Area… Дом напоминал Зимний дворец… Он умер, к сожалению… И вообще: все умерли, все умерли, все умерли… Я одна осталась, понимаете? Капитаны, с которыми я плавала, русские мужья — а их было четверо, — и все умерли… Матросы… Туда же… Осталась я одна…

Я увидел, что Галински в ужасе озирается по сторонам, и госпожа Воронофф это тоже прекрасно видела, поэтому она не могла отказать себе в удовольствии повторить, существенно увеличив громкость собственного голоса: «Все умерли!»

Галински больше не проронил ни одного слова, я же из чувства самосохранения попытался перевести разговор на другую тему, но госпожа Воронофф схватила меня за рукав, заглянула в глаза и спросила:

— Вы согласны?

Как-то так получилось, что мы сидели с ней рядом, может быть, официант, повинуясь её жесту, передвинул её кресло вместе с ней поближе к моему, я не заметил… А может, госпоже Воронофф вообще повиновались теперь стулья, сундуки, танкеры, танки… Единственная проблема у неё была с синхронизацией… Зачем? — я чуть было не спросил её, но осёкся, подумав, что это вызовет новую сорокаметровую волну…

— Нам надо подумать, — сказал я. — Можно, мы подумаем, скажем, до завтра?

— Ну а что с вами делать. Чиерз, — сказала госпожа Воронофф уже каким-то другим, немного усталым голосом, — телефон мой у вас есть… Если что — звоните… Хоть бы и не по делу… Вы мне нравитесь, молодой человек, чиерз…

Мне вдруг стало её жалко… Сумасшедшую русскую бабу в мехах… Я бы даже не удивился, если бы она подняла себя в этот момент за волосы… Точнее, не себя, а только волосы — если бы она подняла их в воздух без самоё себя…