Маркус Зусак - Братья Волф

— Ты псих.

Бродяга подается прочь.

— Конечно, псих, — кричит ему вслед Перри, — я только что отдал тебе доллар из своих кровно заработанных.

«Да, точно, — думаю я. — Эти деньги он заработал на бойцах».

Дед уже пристает к следующим — ободранной парочке в черном и с фиолетовыми волосами. Лица у них повсюду прошиты сережками, на ногах «мартенсы».

— Он должен им отдать этот доллар, — комментирует Руб, и я смеюсь.

Руб точно заметил. И пока дед топчется возле парочки, я наблюдаю. Человек разменял свою жизнь на чужие медяки. Грустно.

Грустно, но Перри уже напрочь забыл о бродяге. Он получил удовольствие и теперь целиком сосредоточен на деле.

— Так. — Указывает на меня. — Сначала разберемся с тобой. Вот твои перчатки и трусы. Я думал про тапки, но обойдетесь. Никто из вас не заслуживает тапок, потому что я не знаю, сколько вы продержитесь. Позже, может, выдам, а пока, значит, ну, в своих кроссах.

— Ну, все по-честному.

Я забираю перчатки и трусы, и мне они нравятся.

Дешевые, но мне очень по душе. Кроваво-красные перчатки и темно-синие трусы.

— Теперь. — Он закуривает и вынимает из чемоданчика теплое пиво. Курево и пивные банки. Эта дрянь меня злит, но я слушаю. — Нужно придумать тебе имя, под каким тебя будут объявлять зрителям перед боем. Есть мысли?

— Человек-волк? — предлагает Руб.

Я качаю головой.

Думаю.

Вдруг осеняет.

Я улыбаюсь.

Я знаю. Киваю головой. Объявляю.

— Подпёсок.

Я все улыбаюсь, и Перри светлеет лицом, и я наблюдаю, как бродяги, и чудики, и городские голуби в борьбе за выживание обшаривают дно города.

Да, Перри за клубами дыма оживляется и говорит:

— Блеск. Мне нравится. За Подпёска все будут болеть. За него переживают, и даже если ты проиграешь, что-то тебе все равно набросают. — Смешок. — Не, просто блеск. Идеальное имя.

Но хватит терять время.

— Ты, — продолжает Перри. Опять указывает пальцем, теперь на Руба. — С тобой все улажено. Держи перчатки и трусы. — Серо-голубые перчатки. Дешевые. Без шнуровки. Точно как у меня. Трусы черные с золотой каемкой. Покрасивее моих. — Хочешь знать, какое имя будет у тебя?

— А я выбрать не могу?

— Нет.

— А почему?

— Все решено, вот почему. Не спорь, узнаешь, когда выйдешь драться, лады?

— Ну, наверное.

— Скажи «Да». — С нажимом.

— Да.

— И скажи спасибо, потому что, когда я тебя объявлю, тетки будут вокруг тебя в штабеля складываться.

Штабеля. Ну и остолоп.

Руб покоряется.

— Спасибо.

— То-то же.

Перри встает и идет прочь, чемоданчик в руке.

Оборачивается.

И говорит:

— Напоминаю, ребятки, первый бой в следующее воскресенье, в Марубре. Туда я вас отвезу на своем микраче. Будьте здесь же, на Эдди-авеню, ровно в три. Да чтоб я вас не ждал, не то меня там подожмет автобус, и я тогда подожму вас. Ясно?

Мы киваем.

Он уходит.

— Спасибо за снарягу, — кричу я, но Перри Коула уже нет.

Мы сидим.

Перчатки.

Трусы.

Парк.

Город.

Жажда.

Мы.

— Черт.

— Ты чего, Руб?

— Не могу успокоиться никак.

— Да что?

— Хотел спросить Перри, не может ли он пособить нам с грушей и еще кой-какими штуками для тренировок.

— Груша тебе не нужна.

— Как это?

— Ну я же есть.

— Хы.

— Ты не обязан был соглашаться.

— Я хотел.

Долгое молчание…

— Губ, ты боишься?

— Нет. Сначала боялся, теперь нет. А ты?

— Я — да.

Врать нет смысла. Мне страшно до чертиков. Жуть как страшно. Страшно до психушки. До смирительной рубашки. Да, по-моему, все в принципе решено.

Я боюсь.

Время пролетело, и вот воскресное утро. День боя, и мне до смерти хочется в туалет. Это нервное. Мы тренировались, как следует. Бег, отжимания, приседания, все, что надо. И даже прыгали, через поводок Пушка. Каждый день «один кулак», но и двурукие бои тоже — в новых перчатках. Руб постоянно уверяет меня, что мы в форме, но все равно мне нужно в туалет. Невтерпеж.

— Кто там? — я кричу через дверь. — Я не могу, слышишь?

Из-за двери грохочет голос.

— Я.

«Я» — как «отец». «Я» — как «батя». «Я» — то есть мужик, который, допустим, и сидит без работы, но все еще может отвесить нам хорошего пинка под зад, чтобы не умничали.

— Обожди две минуты.

Две минуты!

Как я эти две минуты выживу?

Когда он наконец выходит, мне кажется, я пулей залечу на толчок, но лишь ступив на порог, я замираю. «Почему?» — может, спросите вы, но, скажу вам, окажись вы в то утро поблизости от нашей ванной, вы бы почуяли самую страшную вонь, какую только случалось глотать в жизни. Смрад перекрученный. Злой. Да что там, просто бешеный.