Маркус Зусак - Братья Волф

— Подпёсок, — шелестит по толпе до самого ринга, пока я туда карабкаюсь. Позади меня Руб. Он будет в моем углу ринга, точно так же, как я буду в его.

— Дыши, — это я себе.

Смотрю.

Вокруг.

Шагаю.

От края ринга до края.

Приседаю.

В своем углу.

Руб полыхает мне взглядом. «Обязательно подымайся», — говорят его глаза, и я киваю и тут же вскакиваю на ноги. Скидываю ветровку. Кожа теплая. Волчьи патлы, как всегда, торчат, густые, клевые. Теперь я готов. Готов вставать, что б там ни было. Готов поверить, что не боюсь боли, жду ее и даже хочу ее так, что буду к ней рваться. Стремиться к ней. Нарываться на нее, бросаться на. Я встану перед ней в слепом ужасе, и пусть сбивает и сбивает меня с ног, пока моя храбрость не повиснет на мне лохмотьями. Потом боль сорвет ее с меня, поставит меня голого и снова будет бить, и кровь бойни полетит с губ, и боль выпьет ее, ощутит ее, украдет и спрячет в карманах своей утробы — попробует меня на вкус. Вновь и вновь будет подымать меня на ноги, и я не подам виду. Я не покажу, что чувствую ее. Не дождется. Нет, боли придется меня убить.

Вот чего я хочу сейчас, стоя посреди ринга и дожидаясь, пока дверь снова распахнется. Я хочу, чтобы боль убила меня, прежде чем я сдамся…

— А противник…

Я стою, уставившись в брезентовый пол.

— Вы знаете его!

Я закрываю глаза и опираюсь перчатками на канаты.

— Да! — объявляет тот самый мерзкий дед. — Это Коварный Карл Юингз! Коварный Карл! Коварный Карл!

Дверь распахивается пинком, и мой противник трусит сквозь публику, и толпа впадает в настоящее буйство. Громче в пять раз, чем когда вышел я, это сто процентов.

Коварный Карл.

— Смотри, да ему под тридцатник! — кричу я Рубу.

Он меня едва слышит.

— Да, — отвечает Руб, — зато какой-то недомерок.

И все равно, даже если так, он с виду выше, сильнее и проворнее меня. С виду он провел сотню боев и сломал пятьдесят носов. И вообще, в целом он выглядит крепким.

— Девятнадцать лет, — продолжает дед в микрофон, — двадцать восемь боев, двадцать четыре победы. — И вот гвоздь: — Двадцать две нокаутом.

— Иисусе.

Это слово произнес Руб, а Коварный Карл Юингз прыгает через канаты и кружит по рингу, будто выискивая, кого убить. И угадайте, кто оказывается к нему ближе всех. Понятно, это я, который повторяет про себя: «Двадцать две нокаутом. Двадцать две нокаутом». Мне крышка. Мне крышка — ясно как день.

Он подходит.

— Здоров, малый.

— Здорово, — отвечаю, хотя не уверен, что он этого ждет. Просто стараюсь быть дружелюбным, правда. Что тут дурного.

Как бы там ни было, похоже, у меня получилось: Карл улыбается. А потом заявляет с предельной ясностью.

— Я тебя прикончу, — говорит он.

— Ладно.

Это я сейчас сказал?

— Ты боишься. — Новое заявление.

— Как скажешь.

— Ага, скажу, чувак, особенно когда тебя отсюда потащат на носилках.

— Да ну?

— Не сомневайся.

Под конец он снова улыбается и уходит к себе в угол. Правду сказать, я уже не сомневаюсь, что он сделает из меня котлету. Коварный Карл. Конченный идиот, и я бы это ему сообщил, если бы не трясся так перед ним. И все, теперь только я, и страх, и поджатые шаги в центр ринга. Руб стоит позади.

Я вдруг чувствую себя голым — в этих своих синих трусах, кроссах и перчатках. Таким ледащим, нараспашку. И каждому виден мой страх. Теплая комната всасывается мне в спину. К коже липнет сигаретный дым. Он пахнет раковыми опухолями.

Прожекторы светят на нас.

Слепят.

Публика в темноте.

Ее спрятали.

От нее остались только голоса. Ни имен, ни блондинок, ни пивных банок, ничего. Только голоса, притягиваемые светом, и их не с чем сравнить. Это именно звуки толпы, собравшейся вокруг драки. Вот и все. Это именно такие звуки, и похожи они только на это.

Мы с Карлом оба потеем. Над его пристальным взглядом блестит вазелин, вгрызаясь мне в глаза. Я тут же понимаю, что Карл и вправду задумал меня прикончить.

— Боритесь честно, — напутствует рефери, лишь два слова.

И расходимся по углам.

Ноги у меня бесятся от предвкушения.

Сердце кувыркается.

Голова кивками отмечает два указания от Руба.

Первое:

— Не падай.

И второе:

— Упадешь — обязательно вставай.

— Ладно.

Ладно.

Ладно.

Ну и слово, а? Ну и слово, потому что не всякий раз веришь в него, когда произносишь. «Все уладится». Да, конечно, только нет. Все зависит строго от тебя самого, а в моем случае — от меня.

— Ладно, — повторяю я, теперь уже понимая всю иронию слова; бьет гонг, и вот оно.