Стэн Барстоу - Рассказ о брате

— Что, одни женщины? — спросила Маргарет. Уилф кивнул:

— Как ты догадалась? Да, одни домашние хозяйки всех возрастов. В перерывах между пеленками и мытьем посуды строчат рассказы на больничные темы. Ты пойми меня правильно: на свете есть прекрасные писательницы, но эта публика просто ничего не смыслит! Я не встретил там никого, кто хоть читал что‑нибудь! Попробовал завести разговор о Лоуренсе, а на меня так вежливо смотрят — и молчат. Надеялся я встретить там, так сказать, родственные души, а чувствовал себя так, будто по ошибке забрел на курсы кройки и шитья.

— О себе ты им говорил?

— Всех опрашивали, собирали информацию, а когда дошли до меня, я сказал, что пишу роман. Что за роман? Ну, я ответил — обыкновенный роман. Тогда спросили, есть ли у меня опубликованные вещи, я им сказал: были радиопередачи и еще очерк в «Этюде». Они на это — н — да. Судя по всему, произвело на них какое‑то впечатление. Но тут одна девица, которая сидела рядом со мной и все время демонстрировала коленки, заявляет, что продала в журнал «Милая девушка» сразу шесть рассказов по пятнадцать гиней за штуку. После этих ее слов я сразу ушел в тень. Если в городе и есть настоящие писатели, они, думаю, сидят себе дома и не отходят от машинки. И если поразмыслить, оно и есть лучшее времяпрепровождение, а вся эта болтовня о писательском труде самому писателю никакой пользы не приносит. Главное — писать, а в этом ты одинок. Никто тебе не поможет.

— Ну, а общение с людьми — у которых такие же, что у тебя интересы, проблемы, — это же стимулирует работу, подталкивает: иди пиши!

— Эта публика не могла б меня подвигнуть на сотворение списка белья для прачечной.

— Больно уж ты нетерпимый и резкий.

— Возможно. А я всегда говорил: неудачи делают человека резким и нетерпимым. Легко быть великодушным, когда все хорошо.

Маргарет чуть не подпрыгнула от возмущения.

— Как ты можешь сейчас рассуждать о неудачах? Не рано ли? И вообще — почему неудачи? Рассказ прочли по радио, опубликовали, ты написал роман, настоящий роман, и он искренней, лучше всех книг, которые я читала в последнее время.

— О нет, вы говорите так лишь потому, что любите меня, — возразил он шутливо.

Она быстро опустила глаза. «Да, я тебя люблю», — захотелось сказать в ответ.

Отношения их достигли стадии платонической любви и застыли на этой точке. Она спрашивала себя: может, в манере ее поведения есть что‑то, удерживающее его на расстоянии? А может, она для него всего лишь приятель, который по случайности принадлежит к женскому полу? Ведь он даже ни разу ее не поцеловал.

— Я говорю тебе то, что любой сказал бы на моем месте. — Она подняла голову. — Помню, я тебе чуть глаза не выцарапала, пока ты согласился дать почитать. Но ведь из этого совершенно не следует, что я стану хвалить твой роман, если он мне не понравился.

— Ты знаешь, я очень ценю твое мнение…

— Спасибо. Ты ведь давно отослал рукопись?

— Два месяца назад. Точнее, восемь недель и три дня.

— По крайней мере, это значит, что книгу читают внимательно.

Он погасил остаток сигары, на какое‑то мгновенье у него помрачнело лицо, потом он сказал:

— А, черт, с тобой играть невозможно! — Засунул руКу во внутренний карман пиджака и достал конверт. — Сегодня пришло.

Она развернула письмо. Наверху страницы стояло: «Издательство „Томас Рэнсом лимитед“. Лондон». Дальше шел текст: «Уважаемый сэр, мы с интересом ознакомились с рукописью Вашего романа „Горькие рассветы“ и считаем, что роман написан умело, в нем хорошо очерчен сюжет, что, несомненно, свидетельствует об определенных писательских способностях. В особенности это относится к диалогам. Но, взвесив все свои возможности, мы пришли к выводу, что по своему содержанию, по тому, кого вы сделали главным героем, роман этот может быть рассчитан на слишком узкий круг читателей, ввиду этого мы не можем принять его к публикации. Благодарим Вас за присланную рукопись и возвращаем ее Вам отдельной бандеролью».

Маргарет, не зная, что сказать, прочла письмо еще раз.

— Но ведь не так плохо, — проговорила она наконец. — Они хвалят книгу!

— Ну, видят, написано грамотно, поэтому оказывают мне честь: пишут специальное письмо, а не просто возвращают рукопись. А в письме надо ж что‑то сказать, вот они и пишут, что я подаю надежды, — диалоги, видите ли, удались. — Уилф криво усмехнулся. — Никогда не чувствовал себя так мерзко. Понимаешь, потрачено два года на то, чтобы перенести все, что накопилось в душе, на бумагу, закончил и вижу — получилось. По крайней мере, ничего лучше я пока не написал. Отсылаешь, ждешь чуть не на третий день телеграммы. А вместо этого проходит два месяца и потом — вот тебе! — Он щелкнул пальцами.