Эрика Косачевская - Ночь Патриарха

Мама с тетей Любой хранили отрезы на случай самой крайней нужды. Потом из одного вывезенного нами отреза мне сшили, когда я уезжала из Канска в Москву учиться, демисезонное пальто. А другой отрез отличного серого шевиота, привезенный папой еще в 1936 году из командировки во Владивосток, проделал с нами путь из Хабаровска в Харьков, затем в Челябинск и Канск, где в 1952 году был преподнесен мне в качестве свадебного подарка. Отрез уехал вместе с нами в Москву, и мы сшили из него мужу костюм.

Если проблему платья мы как-то худо-бедно решали, то с бельем у нас была просто катастрофа. В школе все время то происходили медосмотры, то нам делали какие-то уколы. Для этого нужно было раздеваться, и для меня было мукой показывать свое латаное, застиранное, убогое белье. Хотя мальчики, несмотря ни на что, не оставляли меня своим вниманием, комплекс бедной, дурно одетой девочки отравлял мне жизнь.

Мама с тетей Любой прикладывали максимум усилий, чтобы мы не голодали, чтобы хоть как-то прилично выглядели. При этом мама всегда была главной опорой нашего семейства. Моя мужественная мама в четырнадцать лет, когда умерла бабушка, повела хозяйство семьи, включающей отца, двух старших братьев и маленькую болезненную Любу, которой она заменила мать.

Моя мама умела все: готовить, убирать, шить, устраивать дела, договариваться с людьми. Высшее образование она получила только благодаря своей непоколебимой уверенности, что всего можно при желании добиться. Когда в 1921 году объявили набор в Харьковский университет, мама подала документы, хотя для поступления ей не доставало одного класса гимназии: принимали только окончивших VII классов, а у мамы было всего — VI. На мой вопрос, как у нее это получилось, она ответила, смеясь: «Доставила в имевшуюся справку одну палку, и меня взяли»

Мама всегда была со вкусом одета, поскольку умело перешивала старые платья, оставшиеся от бабушкиного гардероба. Многим по тому времени это не нравилось, и на последнем курсе ее вычистили из Университета за «мелкобуржуазное происхождение». Нашли «буржуя» — дедушку, бедного еврейского портного, вдовца, обремененного многочисленным семейством. Но мама не из тех, кто отступает от поставленной цели, — институт она закончила экстерном.

Моя мама всю жизнь чувствовала себя ответственной за Любу, только благодаря ей Любе с Эллой удалось выехать из Харькова. Это мама нашла нам в Челябинске относительно приличное жилье, это мама была основным добытчиком в нашей семье, работая в трех местах. А когда у Эллы в самом начале месяца вытащили все продовольственные карточки, мама устроила так, чтобы нам хлеб заменили крупой «геркулес», и мы смогли тогда набить ею обе штанины кальсон. Это от мамы в наследство досталась мне уверенность, что в принципе всего можно добиться, нужно только правильно выбрать для этого метод и применить соответствующие усилия.

А ведь маме в начале войны было только 37 лет, она была молодая женщина, очень нравящаяся мужчинам и умело этим пользующаяся. Думаю, жизненную энергию, необходимую для борьбы за существование, она получила от своих еврейских предков, которые просто не смогли бы без этого сохраниться, выжить при всех напастях, которые сваливались на бедные головы этого народа.

Все наши трудности и невзгоды были ничем по сравнению с тем, что происходило на фронте — наши войска отступали, враг дошел уже до Волги. Сводки военных действий были неутешительными.

Мы очень волновались за дядю Йосю. Последнее письмо пришло от него в самом начале осени из Ростова-на-Дону после первого освобождения этого города от вражеских войск. Но потом Ростов был опять сдан немцам, и до конца войны от дяди Йоси не было никаких вестей. (Зато после войны он неожиданно явился на Девичью улицу в квартиру, где они раньше жили, чтобы узнать, где его жена и дочь, но к своему удивлению и радости нашел там и тётю Любу, и Эллу, которые к тому времени уже вернулись в Харьков.)

Связь с папой мы потеряли в начале войны. В 1940 году его адвокат Кругляк добился пересмотра уголовного дела, и отец по этапу был отправлен из Канска, где он жил как «расконвоированный заключенный» (было такое парадоксальное явление ГУЛАГа, когда человек считался заключенным, но жил за пределами лагеря без охраны, работал где-нибудь по найму, но не имел паспорта, не имел права покидать места жительства и должен был 2 раза в месяц отмечаться в милиции), в Хабаровск, где он был арестован в 1937 году и где состоялся суд по его делу.