Эрика Косачевская - Ночь Патриарха

Нас с Мариной опять сблизили проблемы поступления в институт, но все кончилось и для нее, и для меня благополучно — она поступила в университет на археологический факультет, а я на архитектурное отделение Строительного института Моссовета. Потом мы много лет поддерживали с ней знакомство и потеряли друг друга только в шестидесятых годах.

Жизнь проходила в повседневных заботах и хлопотах, со своими горестями и радостями. Трагедия произошла в семье Кругляка. Яков Леонтьевич в эвакуации заболел туберкулезом и, очевидно, заразил своего племянника, пятилетнего Женечку, очаровательного мальчика, любимца всей семьи. Женечка заболел туберкулезным менингитом, и спасти его не удалось. Семья Кругляка была настроена против него, да и сам он считал себя виноватым в смерти малыша. Кончилось тем, что Кругляк заболел раком печени и вскоре умер.

Мы с мамой как-то навестили его перед смертью. Тяжко было видеть, как этот импозантный, уверенный в себе мужчина, умница, острослов, человек, содержавший, и к тому же очень безбедно, многочисленную семью, превратился в худого, с загнанным взглядом старика. Он пытался острить, держаться молодцом, особенно перед мамой, которая ему нравилась, но в его глазах виделась жуткая, смертная тоска.

У нас была знакомая, кажется, дальняя родственница, Фаня, невезучая нескладёха. Она все время что-то теряла, с ней постоянно что-то случалось. Однажды она умудрилась в бане обварить руки кипятком. Мама с тетей Любой звали ее по-еврейски «шлымазл» — несчастье, размазня. Муж Фани работал где-то снабженцем, в то время это была необыкновенно выгодная деятельность.

Как-то мама по каким-то делам пошла к ним в гости. Когда она подходила к дому, из окна второго этажа Фаня бросила ей в руки тушку гуся и сделала знак, чтобы мама скорее уходила. Оказывается, в доме шел обыск.

В то время гусь был необыкновенной ценностью. Холодильников не было и в помине (мы даже не знали, что это такое), а стояло лето. Мама срочно потушила гуся, шкурки перетопила — получился жир и шкварки. Фаня отказалась принять у нас гуся, мама еле уговорила ее взять хотя бы гусиный жир. Но Фаня на то и была «шлымазл» — на подходе к своему дому она споткнулась и разбила банку с жиром.

Мы постепенно приспосабливались к нашим непростым бытовым условиям. Самыми тяжелыми для нас были проблемы мытья и одежды. Воду мы носили кастрюлями в лучшем случае из колонки во дворе, в худшем — из квартир наших знакомых с соседней улицы. В баню мы ходили редко — туда надо было полдня простоять в очереди и, кроме того, там было очень грязно. Поэтому мы мылись обычно дома в тазах: вначале мыли верхнюю половину тела до талии, а затем — нижнюю, от талии. Использованную воду не выливали — в ней мы стирали, мыли ею полы.

Мы никак не могли избавиться от вшей. После каждого мытья головы, это был ритуал, мокрые волосы вычесывались на газету частым гребнем. По-моему, педикулезом во время войны была заражена вся страна. Всюду висели плакаты с советами, как бороться с этими насекомыми. Помню плакат с рисунком, где вошь была изображена крупным планом, со всеми деталями. Окончательно победить педикулез нам удалось только в Канске, когда мы имели возможность пользоваться душем при артистических уборных расположенного рядом с нами клуба имени Дзержинского.

Хуже всего было с одеждой, которую мама, единственная в семье умевшая шить, перекраивала, переделывала, надставляла. Даже до войны в нашей семье одежда была проблемой, а в эвакуации, тем более. В анналы семейных преданий вошла история маминого зимнего пальто, которое было куплено еще в Хабаровске. Оно было элегантное, хорошо сшитое, предназначенное на экспорт то ли в Китай, то ли в Японию. Темно-синее, с очень большим, модным тогда, стоячим котиковым воротником, шалью спускавшимся к талии, где оно застегивалось на одну огромную пуговицу, это пальто маме необыкновенно шло. Проносив его какое-то время, мама перелицевала пальто по старым швам, а за год до войны перекрасила его в черный цвет и опять отдала сшить на лицевую сторону. Уже в Челябинске пальто перелицевали опять уже в черном варианте и, таким образом, оно приобрело свою четвертую жизнь.

Мы с Эллой донашивали модернизированную мамой старую одежду, в качестве выходного наряда нам сшили из привезенного с собой отреза фланели по синему в белый горошек платью. Мы носили их с белыми воротничками, было очень нарядно.

Жизненный опыт показал, что отрезы были самым верным средством вложения денег. В дни лихолетий, так часто обрушивающихся на страну, деньги были ничто, золото и драгоценности тоже обесценивались, и только отрезы были капиталом. Их можно было в случае нужды продать, выгодно обменять на продукты. Количество отрезов в семье свидетельствовало об уровне ее благосостояния. За отрезами внимательно ухаживали — проветривали, спасали от моли, их давали в приданное.