Эрика Косачевская - Ночь Патриарха

Мы, эвакуированные, не любили Челябинск, называли его «Ямой» («челяба» по-башкирски — яма) и мечтали о возвращении назад в наши родные города. Но сейчас я вспоминаю этот город с теплым чувством. Он принял и как-то обустроил огромное количество эвакуированных. По прошествии стольких лет я не очень хорошо его помню. В отличие от Харькова, где новое строительство велось, в основном, на окраине, в Челябинске в самом городе было возведено много новых зданий: импозантный Драматический театр, где в то время играл Московский Малый театр, внушительная гостиница и многоэтажные здания на проспекте Спартака, Главный почтамт на улице Кирова, много современных жилых домов.

Сразу же за городом находился очень живописный район бывших каменоломен, ставший загородным парком — зимой мы ходили туда кататься на лыжах, весной за подснежниками, черемухой.

Мы часто собирались во дворе двух пятиэтажных жилых домов для работников Наркомстроя и Малого театра, там мы играли в волейбол, круговую лапту.

Параллельно с нами собиралась группа ребят чуть постарше. В этой компании я запомнила двух сестер-красавиц, известных всему городу. Лина, старшая, была хрупкой, светло-пепельной блондинкой, бледной, загадочной. Ванда, младшая, была более приземленной — крупная, румяная, с рыжеватыми волосами. По-моему, все старшеклассники были влюблены в этих девочек. Из вздыхателей Лины я запомнила Мишу Садовского.

Одной из моих подруг была Светлана Бойченко, жившая на одной площадке с Катей Судаковой. Катя (теперь режиссер Екатерина Еланская) так и не знает, что у меня сохранились ее детские стихи:

«Посмотри на берег дальний,

Там за кромкою лесов

Ты увидишь храм хрустальный

И услышишь глас богов…»

И так далее в том же духе. Стихи мне так тогда понравились, что я взяла их у Светланы и вписала в свой альбом.

В Челябинске мне в первый раз понравился мальчик, он жил в нашем дворе во флигеле рядом с воротами и учился в нашей школе, только был на 1–2 класса старше. У него было очень красивое имя, его звали Семен Эммануэль.

В наш двор входили с улицы Кирова, а между ним и другим двором, выходившим на параллельную улицу, был разделявший их забор. Если идти к нам с улицы Цвиллинга, нужно было обходить целый квартал. Поэтому для сокращения пути мы наловчились перелезать через разделявший дворы забор. А это было совсем не так сложно, поскольку он был выполнен из половинок бревен, горизонтально уложенных в вертикальные пазы столбов.

Однажды поздно вечером, когда было совсем темно, я, возвращаясь домой, неожиданно столкнулась на заборе с человеком, перелезавшим его с другой стороны. Внезапность столкновения страшно меня напугала и произвела такое впечатление, что я стала думать о Семене (а этот человек на заборе был он), искать с ним встреч.

Семен входил в компанию сестер Лины и Ванды и, по-моему, был не равнодушен к младшей. Я же для него была слишком маленькой, он меня даже не замечал — лазает какая-то там девчонка по заборам.

Потом мы уехали в Канск, и я забыла о нем.

Самой близкой моей подругой стала Марина Дубинская, очень красивая девочка с черными влажными глазами и вьющимися каштановыми волосами, доставшимися ей от матери-гречанки. Маринин благоустроенный дом, с устоявшимся бытом, отдельная квартира, что тогда было большой редкостью, благожелательная обстановка — все это было для меня, как отдых от нашего тяжелого быта, домашних неурядиц. Как-то на Маринин день рождения нам подали самое распространенное тогда блюдо — картофельные зразы, но не из картофеля, отваренного в мундире, а из очищенного и только потом сваренного. Это было несомненным признаком зажиточности.

Следует отметить, в те голодные времена понятие гостеприимства значительно изменилось. Считалось нормой, когда хозяева садились за стол, не приглашая своих гостей, или ходить в гости со своим сахаром, никого им не угощая.

Маринина мама, Галина Николаевна, была общительным, простым человеком, заводилой на детских праздниках. Меня, провинциальную девочку, шокировала поставленная ею шарада на слово «трикотаж», когда трое мальчишек вначале прыгали и мяукали, потом, став на четвереньки, повернулись к публике задами — это обозначало букву «ж».

Мы возобновили знакомство с Мариной, когда я приехала в Москву поступать в институт. При встрече она обрадовано бросилась мне на шею, как будто не было четырех лет разлуки, будто мы не превратились из девчонок-подростков во взрослых девушек. Галина Николаевна отнеслась ко мне, как всегда, доброжелательно.