Эрика Косачевская - Ночь Патриарха

В июле 1940 года по ходатайству адвоката Кругляка уголовное дело отца было пересмотрено. В Приговоре 1937 года указывалось, что отец «проводил подрывную работу в системе потребкооперации: путем составления и одновременно добивался заниженных планов принятия по товарообороту, зная о плохой работе потребкооперации (растраты, хищения, порча продуктов, неравномерный завоз), представлял заключения руководству о положительной работе потребкооперации» (орфография «Приговора Специальной коллегии Дальневосточного краевого суда в г. Хабаровске от 21–22 июля 1937 г.») Отец по статье 58-7 УК Российской федерации был обвинен во вредительстве и получил срок 8 лет лишения свободы. После того, как папин адвокат Кругляк добился пересмотра дела, Определением Судебной Коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР от 16.07.40 г. обвинение было переквалифицировано на статью III УК СССР. Судья признал, что в действиях отца не было злого умысла, что они являются только результатом халатного отношения к своим обязанностям. Отец был приговорен к двум годам лишения свободы, и его нужно было бы немедленно освободить, поскольку к этому времени он уже отсидел около трех лет.

Но НКВД не то учреждение, которое так легко отдает того, кто уже попал к нему в лапы. Решение вторичного суда было опротестовано, дело отца отправили на пересмотр, и он Особым Совещанием (пресловутой тройкой) НКВД СССР 27.12.41 г. по статье СОЭ (социально опасный элемент) был приговорен к 5 годам заключения в лагере.

Начало войны застало отца в лагере в Хабаровске, и он стал добиваться перевода обратно в Канск, где находился до того, как был отправлен в Хабаровск для пересмотра дела. Он опасался, что в войну вступит Япония, и тогда НКВД по отработанной на западе практике уничтожит всех политических заключенных на Дальнем Востоке.

Согласно решению Особого Совещания в апреле 1942 года у него истекал срок заключения. Постановление об освобождении застало отца уже в Лагерной зоне близ города Канска. Пришло оно во второй половине дня 6 мая, и отец сразу же стал оформлять бумаги. Пока суд да дело, наступил вечер, ему предложили переночевать в лагере и утром отправиться в город. Но отец не согласился остаться в зоне ни на один лишний час. В рваной телогрейке, старой ушанке, в «бахилах» пятого срока, под дождем он пешком отправился в Канск. Пока он одолел 9 километров, стало совсем темно. В одиннадцатом часу вечера он ввалился в дом к своим бывшим хозяевам, где когда-то жил на положении «расконвоированного заключенного».

Хозяева помнили, что было письмо от жены: «Вот лежало за божницей, да куда-то подевалось, кажется, было из Челябинска». И отец на всякий случай написал маме в Челябинск на Главный почтамт до востребования. Но ведь именно там работала тетя Люба!

Однажды в конце мая я одна была дома, когда прибежала необыкновенно взволнованная тетя Люба с письмом отца в руке. Мы с нетерпением ждали возвращения мамы с работы. Как она, бедная, плакала, читая письмо, моя мужественная мама. Пришедшее письмо почему-то не имело начала, мы не понимали, куда оно делось. Оказывается, письмо получилось слишком длинным, и отец его отправил в двух конвертах. Начало письма мы получили только через три дня. Мы были счастливы — после всех доставшихся ему испытаний отец жив и даже на свободе.

Удивительно устроен человек. Поистине, вера иррациональна! Несмотря на те несправедливости, жестокости, которые власть сотворила с папой, дядей Йосей, со многими нашими родственниками и знакомыми (никто из нас никогда не верил, что они в действительности были «врагами народа»), я по-прежнему искренне любила советскую власть, ее вождей и, конечно, самого лучшего друга детей всех народов, дорогого Иосифа Виссарионовича Сталина. Я все также обожала распевать чудесные Советские песни, любила маршировать под бравурную музыку плечом к плечу, выказывая преданность светлым идеалам социализма, неизменно участвовала в речёвках, славящих самый справедливый в мире Советский строй и руководителей партии, тратящих все силы на борьбу за счастье детей, за лучшее будущее всех народов.

И это, несмотря на то, что маленькая, сама была свидетелем страшного голода на Украине в начале тридцатых годов — результата коллективизации, когда нас боялись выпускать одних гулять, потому что воровали «на мясо» детей.

Наша домработница Поля, показывая страшные шрамы от вызванного голодом фурункулеза, говорила радостно, что ей повезло, потому что когда у них отобрали все зерно и весь скот, ее сестренки и братишки, мать, отец, бабушка с дедушкой — все умерли от голода, и из многочисленной семьи она выжила одна.