Эрика Косачевская - Ночь Патриарха

Мы почти на 2 года уехали в Хабаровск, а когда вернулись, в квартире уже жили новые люди.

Я ужасно боюсь темноты. Особенно страшно входить в кухню. Там живут рыжие тараканы, которые в панике разбегаются, когда зажигают свет.

В нашем подъезде постоянно воруют лампочки, и для меня является тяжелейшим испытанием вбежать в темноте на второй этаж. Я мчусь по лестнице со всех ног и громко колочу в дверь квартиры.

Мы с мамой поехали отдыхать в Бердянск. Сняли комнату в набитом жильцами доме. Мама устроила мне день рождения, созвала детей, расстелила прямо во дворе одеяла. И мы все сидели на корточках и ели вкусные красные ломти огромного арбуза. Косточки нам велели бросать в специально поставленные для этого миски.

Во дворе бердянского дома был очень глубокий колодец, и я до сих пор помню, как будто я спускаюсь в колодец и вижу снизу, как сверху в него заглядывают дети с нашего двора. Их силуэты чётко просматриваются на фоне светлого неба. Мне долго было непонятно сон это или действительность. Теперь, конечно, ясно, что это был сон — но такой реальный, что мне кажется, как будто это было наяву.

В детстве и отрочестве мне часто снилось, что я летаю. Стоит сделать какое-то совсем небольшое когда-то знакомое, но забытое усилие, как сразу взлетаешь и начинаешь парить над землёй, улицей, городом. Такое ощущение, что я когда-то этим искусством свободно владела. Может быть, это атавизм генетической памяти того времени, когда люди на пути формирования человека, как вида, были птицами? Позже, когда я научилась плавать, я опять вспомнила это знакомое чувство.

Мне несколько раз снился сон, что я жук и ползу по краю какой-то плоскости, Я боюсь, что вот-вот упаду. И я действительно срываюсь, но благополучно падаю на спинку, и мне совсем не больно. На этом сон кончается. Наверное, это тоже отголоски той давней поры, когда люди ещё были насекомыми…

Кстати, если возникла тема снов, следует сказать, что у меня с детства сформировался мир моих сновидений. Я их помню до сих пор, и уже не могу отличить — то ли это забытые реальности, то ли это действительно сны, укоренившиеся в моём сознании. Как правило, мне снятся либо какие-то города и поселения, либо опушки лесов, речки, дороги, дома, в которых я якобы жила. И я знаю, что будет за поворотом дороги или за каким-то конкретным домом, или за дверью следующей комнаты. Я напрягаю память, пытаясь вспомнить, в какой реальности, где и когда это могло быть. Но память ничего не подсказывает. И даже до сих пор, если я хочу скорее уснуть, я выбираю какое-либо из моих повторяющихся сновидений, представляю себя действующей в его обстановке и довольно быстро засыпаю.

Папа каждый день уходит на работу, а я остаюсь с мамой и няней. Я провожаю папу в тёмном коридоре, мы с ним обнимаемся, он целует меня и уходит.

— Смотрите, Эруся никогда не плачет, — говорит няня маме.

А я думаю: «Чудачка. Зачем плакать, если папа вечером вернётся».

Мы жили в новом доме, построенном в 1932 году. А до этого, по рассказам мамы, обитали на Лопанской набережной в доме, где когда-то до революции размещался ресторан. Наша семья занимала на втором этаже огромную шестидесятиметровую комнату — помещение бывшего обеденного зала. Перед залом был выходящий на набережную большой, перекрывающий тротуар балкон на столбах. Будучи подростком, я пришла посмотреть на этот дом, на балкон. Там опять размещался ресторан.

В моём сердце ничего не отозвалось при виде этого здания — всё напрочь улетучилось из памяти.

Отправляя нас гулять, мама строго-настрого напоминала няне, что она должна не спускать с меня глаз, а мне запрещала куда-либо отходить от неё. Я гуляю рядом и слышу разговоры моей няни и других домработниц о том, что воруют на мясо детей. Я спрашиваю у няни, что такое «на мясо», а она довольно резко отвечает, что мне этого знать не следует.

В городе очень много худых оборванных нищих, которые прячутся от милиционеров. Это было время жуткого голода, спровоцированного действиями властей по насильственной коллективизации крестьян, названное впоследствии «голодомором».

Позже, уже после войны отец рассказывал, что он в это время как-то ехал на машине из Харькова в Киев, и каждые 10–15 метров у дороги лежали неприбранные трупы людей, умерших от голода.

Помню, отец приносил с работы пайки. Холодильников тогда не было, и сливочное масло хранили в кастрюле с водой, которую меняли несколько раз в день. Газ в Харьков тогда не был проведен, и всё готовилось на примусе. Керосин был в огромном дефиците, и его экономили. Поэтому картофель отдельно не варили: его, очищенным, опускали в суп, а потом доставали и толкли для пюре. Яйца для завтрака складывали в кастрюльку, а затем залив кипятком из чайника, накрывали крышкой и оставляли на какое-то время. Потом в этой воде мыли чайную посуду. И только совсем незадолго до войны в быт вошли электроплитки, которые значительно облегчили ведение домашнего хозяйства.