Эрика Косачевская - Ночь Патриарха

Мне года три-четыре. Я быстро-быстро бегу, меня опьяняет ощущение почти полета. Няня мне кричит: «Остановись! Разобьешься!» Но я уже не могу остановиться, ноги заплетаются, не поспевая за инерцией тела. Мне страшно, я знаю, что сейчас упаду. И я лечу на землю, в очередной раз сбивая в кровь свои коленки, покрытые еще незажившими корками от предыдущих падений. Я захожусь в громком рёве, но не столько от боли, сколько от пережитого страха.

Я никак не могу определить: один час, одна минута — это сколько: много или мало. У нас гости, а мама отсылает меня спать. Мне не хочется уходить, я поднимаю крик: «Ну еще пять минуточек!» Мама соглашается, но буквально через несколько мгновений говорит: «Всё, пять минут прошли». Я безропотно даю унести меня в спальню — уговор дороже денег. Оказалось, пять минут совсем мало. После этого маминого обмана мне понадобилось несколько лет, чтобы начать реально ощущать продолжительность времени.

У нас работает полотёр. Он макает большую кисть в ведро с красно-коричневой краской и размазывает ее по паркетному полу. Получается очень красиво — там, где он прошёлся кистью, грязно-серые паркетины становятся сочного красного цвета. Полотёр со своей кистью наступает на меня. Я немного пячусь назад и плюхаюсь задом в ведро с краской. Отмыть меня полностью не удалось. Я почти две недели ходила с красной попкой, а в ванной на веревке сушились мои в красных пятнах трусики и маечка.

В три года я впервые столкнулась с подлостью и предательством. Мы играли с ребятишками в саду «старого» двора. Вдруг мне неудержимо захотелось «по-большому». Идти домой далеко: нужно пройти «старый» двор, обойти гараж, пересечь огромный «новый» двор, а потом еще подняться на второй этаж. Я боюсь, что не успею добежать и обращаюсь за советом к девочке лет восьми. «Зайди за кустики и там присядь» — порекомендовала она мне. Я так и сделала. Но как только я спустила трусики и занялась своим делом, она позвала всех ребят, которые стали прыгать вокруг меня и кричать: «Как не стыдно! Как не стыдно!»

Где-то в три-четыре года меня на всё лето отправили с детским садом на дачу. Как-то на полдник были пироги с вишней и творогом. Я терпеть не могу творог, а мне как раз достался именно такой пирог, хотя некоторые дети к моей зависти ели пироги с вишней. Я очень огорчилась, но воспитательница меня успокоила, уверив, что завтра большинство пирогов будет с вишней, а с творогом совсем мало, и тогда уже я наверняка получу мой любимый пирог. Но и назавтра мне опять достался пирог с ненавистным творогом. И я уже тогда поняла, что мир устроен несправедливо.

Мне пять лет. Я спрашиваю у дяди Йоси, мужа маминой сестры, помнит ли он своё детство. «Помню», — ответил он. «А я нет…» — сказала я, сокрушенно вздохнув. Тогда я не поняла, почему он рассмеялся.

Я не знаю, где «право», а где «лево». Мама стоит перед зеркалом платяного шкафа и на мой вопрос отвечает: «Вот правая сторона, — она вытягивает правую руку, — а вот левая сторона», — говорит мама, вытягивая левую руку. Из её объяснений я поняла, что «право» и «лево» закреплены стационарно. И потом долго, даже когда мы уже жили в Хабаровске, чтобы определить, где «право» и где «лево», я пыталась спроецировать на местность шкаф с зеркалом. Мне понадобилось два-три года, чтобы догадаться, что «право» и «лево» не связаны со сторонами света.

В нашей трехкомнатной квартире мы занимали только две комнаты, а в третьей комнате все время менялись жильцы. Одно время там проживала семья с шестью детьми. Когда я заходила к ним, то поражалась невообразимой грязи и вони: на полу были разлиты лужи мочи, и надо было следить, чтобы не вляпаться ногой в человеческое дерьмо. Мне запомнилась зрительно аккуратная кучка экскрементов, наваленная на стуле.

Этих жильцов из нашего «нового» дома переселили в «старый» дом, построенный в конце девятнадцатого века фабрикантом Харьиным в виде замка с башней. Им отвели на последнем шестом этаже башни огромную шестигранную комнату с окнами по всему периметру. Как они там жили, не представляю, потому что никаких удобств у них не было. Водопровод и канализация заканчивались на втором этаже.

После многодетной семьи в этой комнате нашей квартиры поселилась семья из трех человек. Мадам Жужакова была огромной, необыкновенно полной женщиной, а ее муж, тщедушный, малорослый мужчина, доставал ей только до плеча. Мы все жалели их приёмного пятилетнего сына тихого Вовочку. У них на стене висела кожаная плетка. Когда Вовочка был в чём-то виноват, мадам Жужакова приказывала мальчику самому принести эту плеть и стегала ею бедного ребенка. При этом мы никогда не слышали из их комнаты детского плача. Каким человеком мог стать Вовочка при таком воспитании?