Евгений Шкловский - Точка Омега

Москва, к некоторому его разочарованию, оказалась вполне европейским городом… ну почти европейским. Мест для развлечений действительно полно, девочек невпроворот, особенно после того, как он устроился преподавателем на курсы английского: студентки как на подбор, а он как нейтив, к тому же и сам по себе ничего – высокий, гладкий, с кокетливым маслянистым ирокезом на голове – пользовался успехом. Девочки милые, хотя многие наивно рассчитывали на что-то, приходилось объяснять то на хорошем английском, то на дурном русском про свою матримониальную неготовность или просто молча менять композицию.

На курсах ему помогли снять неплохую однушку неподалеку от работы, посоветовали приличный фитнес-клуб с бассейном, в общем, жизнь налаживалась и обещала всяческие радости. С муравкой, однако, было напряжно – даже не в плане доставания, с этим проблем не было, а из-за сомнительного качества. Дважды он траванулся так, что чудом избежал больницы, и с тех пор осторожничал, пытался раздобывать из проверенных источников.

Что касается буржуазности, то в Москве ее было предостаточно, не меньше, а может, даже и больше, чем в родном, скромном Дареме. Вот только была она какая-то другая, более дикая, что ли, неопрятная, попахивающая блатняком. Она не только не пряталась за добропорядочностью, а напротив, выставляла себя в самом неприглядном, разнузданном виде и тем самым себя отрицала. Чего под ней не чувствовалось, так это почвы, традиции, истории. Эпатировать ее и тем более бороться с ней было бесполезно, поскольку не с чем было бороться: она была как призрак. Но что самое неприятное, в самом себе Бобби ее здесь чувствовал намного острей, чем в родных пенатах, хотя и пытался ее изживать.

Ночные тусовки в клубах, тяжелые серые утра, смена партнерш – все это изматывало и не приносило того удовлетворения, которое бы оправдывало труды. Все было как-то бесформенно, бестолково, хаотично, мутно, как в голове после муравки и русской водки. Курсы через полгода пришлось оставить, поскольку он часто опаздывал и бывал не в форме, а там этого не одобряли, там буржуазно дорожили репутацией.

Впрочем, он быстро набрал частных уроков, на жизнь хватало, ученицы (в основном) становились подружками, приходили, оставались, уходили, устраивали скандалы, возвращались, снова уходили… Дважды он переселялся к ним, оставляя арендованную квартирку за собой, и всякий раз ретировался обратно, в свою берлогу, к которой уже привык и где чувствовал себя дома, не забывая, разумеется, что это всего лишь временное пристанище. И хорошо, что временное, поскольку именно собственное жилье, комфорт, надежность и стабильность – соблазн, искус, неизбежно влекущие за собой буржуазные заморочки.

Впрочем, в Москве, ведя довольно богемную жизнь, он периодически забывал о своем протесте. Здесь было что-то другое, он даже не смог бы дать этому определение. Просто некоторая длительность, прохождение дней, протекание будней, ватность бытия. Лишь муравка, употребляемая, впрочем, весьма дозированно, малость расцвечивала существование, придавая всему забавность и некую сомнительность.

Все так и было, пока с Бобби не приключилось банальное – аппендицит, оказавшийся к тому же гнойным и едва не перешедший в нечто более серьезное, поскольку он поначалу отнесся к этому довольно легкомысленно. В результате больничная койка, и то – благодаря очередной подружке, которая, проявив смекалку, вызвала стенающему и корчащемуся от боли приятелю «скорую». И вот теперь он лежал в шестиместной тесноватой палате, брезгливо вдыхал пропахший лекарствами воздух и ощущал себя каким-то особенно посторонним.

Тем более Бобби было приятно внимание, которое ему оказывали два доктора, два великолепных брата-атлета, похожие скорее на античных героев, нежели на врачей, пусть даже и облаченные в белые халаты на голое тело и такие же белые шапочки, которые, кстати, хотя и шли им, подчеркивая мужественную смуглость кожи, все равно казались на них чем-то чужеродным.

– Ну что, старина, малость облегчили тебя, – с добродушной усмешкой говорил Степан, старший, присаживаясь на хлипкий стул возле койки, который тяжко поскрипывал и грозил развалиться под весом мощного тела. – Вот уж не думал, что у британцев случается такая скучная плебейская болезнь.

Бобби напрягался, лихорадочно соображая, правильно ли он понял фразу, но на всякий случай улыбался, поскольку и соседи по палате, народ разновозрастной, тоже ухмылялся. Доктор явно шутил, и хорошо бы еще уяснить, не слишком ли обидна шутка, раз упомянуто его гражданство. К тому же повод для иронии у оперировавшего его хирурга был: на операционном столе Бобби вел себя не очень мужественно, испускал довольно громкие стоны, не совсем даже соответствующие реальным болевым ощущениям, а как бы предвосхищая их.