Евгений Шкловский - Точка Омега

Как-то, незадолго до выписки, Бобби в наушниках прогуливался с сигареткой по двору больницы, слушал музыку, и вдруг кто-то цепко взял его под руку. Ага, так он и думал, Кастор. Или Поллукс, все равно. Все-таки огромные они были, эти братья. И сам не маленького роста, Бобби был на голову ниже обоих, не говоря уже о прочих параметрах. А Кастор, он же Поллукс, держал его под локоток, склонялся к нему и негромко, чуть ли не шепотом говорил:

– Ты, хлопец, может, парень и неплохой, но вот что, давай-ка после выписки в Москве не задерживайся. – И, прямо глядя в расширившиеся от удивления голубые, слегка водянистые глаза Бобби, продолжал: – Да-да, собирай по-быстрому манатки (what is this?), бери билет на самолет и вали куда хочешь, пока тебя не привлекли за наркоту. У нас и так с этим делом беда, молодежь совсем распустилась, в школах бог знает что творится, а тут еще вы рыщете, сами не зная зачем, девок наших портите. Они, глупые, о лучшей доле мечтают, думают, с вами им подфартит, а ведь будет только хуже. Вы же, буржуйские сынки, не о ком, кроме себя, не думаете, вам лишь бы кайф словить – здесь или там, не важно.

– Я не буржуйский сынок, – обидчиво взъерошился Бобби.

– Ладно-ладно, – сказал Кастор, приобнимая его могучей дланью, – не имеет значения. Хочешь кайфовать – поезжай на Гоа, сейчас многие туда дрейфуют, там вам и место. Море, солнце, любо-дорого… А здесь тебе ловить нечего. Точно нечего! – И он довольно крепко, до боли сжал плечо Бобби. – И не надейся, что все обойдется. Не обойдется. Так что давай, дружище, выметайся, сам потом благодарен будешь, что вовремя ноги унес. You see?

Бобби набычился, затянулся глубоко, с присвистом, а выпуская дым как бы и кивнул.

– Ну вот и славно. – Кастор убрал руку с плеча Бобби. – Мы и не сомневались, что ты парень смышленый, сообразишь что к чему.

Сообразил ли Бобби? Но что он был оскорблен и унижен, тут сомнения не было. Так с ним никогда еще не разговаривали, хотя всякое бывало, даже и на родине. Чего-чего, а такого он от Диоскуров не ожидал. Больше всего уязвляло, что с ним обращались как с пацаном, а не с полноправным гражданином, за которым, между прочим, стоит одно из самых влиятельных европейских государств. Пусть даже сам он с ним не очень в ладах, с этим государством. Пусть даже оно до мозга костей буржуазное. Но это государство, обратись к нему Бобби за помощью, всегда его поддержит.

В конце концов, он не какой-нибудь там отморозок и вполне честно зарабатывает себе на жизнь. Ему здесь нравится, у него нормальные отношения с людьми, а ему вдруг «выметайся».

Все в нем кипело и бурлило, даже в животе, где шов, заскреблось, похожее на боль, верней, отголосок боли, вроде той, что прижала во время приступа. И вдруг пронзило, нет, не боль – мысль пронзила: а если с ним что-то сделали не так, в смысле операции. Если…

Он осторожно подтянул край футболки и, наклонив голову, внимательно обследовал обнаженный участок кожи, где виднелся красноватый, еще воспаленный и не окончательно подживший шов. Ничего особенного он там не обнаружил, но ему все равно было не по себе.

Вот и вся история. В какой стране теперь обретается британский гражданин Бобби, где он борется с буржуазностью и борется ли вообще, это нам неизвестно.

Я вижу, как она плачет.

Плачет, вытирает глаза то платочком, то тыльной стороной ладони, низко наклоняет голову, стесняясь своего плача. Интересно все-таки устроен человек. Кто бы мог подумать, что завяжется такая ниточка, протянется через годы и страны, через… Даже трудно сказать, через что… Впрочем, если угодно, то и через смерть, и через пустоту…

Мне видится тьма, изредка разрываемая звездными сполохами, туманная млечность, и внезапно – круг ослепительного света, как на сцене, когда тебя выхватывает из темноты мощный луч юпитера и ты один на один с замершим залом, пока еще почти не различимым. Уже прозвучали первые аккорды, уже родилась мелодия, ты с волнением готовишься взять первую ноту, разорвать эту набухшую тишину… Связки напряглись, откуда-то из глубины надвигается, нарастает первый, самый важный, самый главный звук, которому назначено отдернуть завесу, опрокинуть плотину немоты, осенить, покорить пытающуюся жить самостоятельно музыку. Слиться с ней, чтобы вместе сотворить чудо гармонии.

Музыка – не от мира, а человеческий голос – прорыв туда, в запредельное, полет в стратосферу, в неизведанные пространства, которые вдруг оказываются близкими и одушевленными.