Евгений Шкловский - Точка Омега

– Не волнуйся, парень, – словно видя его насквозь, успокаивал Степан, – все хорошо. Не нужен тебе был этот рудимент. Через денек-другой выпишем тебя и будешь как огурец. – Он увесисто хлопал его по плечу. – Давай, не унывай, все позади.

Это ободряющее похлопывание умиротворяло Бобби больше, чем слова, смысл которых по отдельности вроде был ясен, а вот вся фраза вызывала сомнения.

Вечером к британскому гражданину заглянул младший Василий. Он был похож на брата, и все-таки лицо немного другое, более отчетливое, что ли, более волевое. И говорил он мало, хотя держался столь же приветливо и располагал к себе не меньше, а может, даже больше, чем старший.

– Ну что, Бобби, сразу домой, к родным туманам или еще пожируешь среди наших осин? – И не дожидаясь ответа, понизив голос до еле слышного шепота добавил: – Ты с муравкой-то поаккуратней, а то ведь и неприятностей нажить можешь. Здесь не Голландия и не Латинская Америка.

Как они узнали про его слабость, Бобби мог только догадываться. Не по запаху же, тот наверняка перебивался табаком, которым пропахла его одежда. Забота была приятна, как если бы Диоскуры были и его братьями, пусть даже и не родными. В России у него не раз бывало такое странное чувство, что люди здесь вроде как родственники и давно тебя знают, даже если только-только познакомились. Что-то иррациональное, не имеющее отношения к обычным буржуазным условностям. Ему это нравилось, хотя привыкнуть было не просто, иногда даже казалось чем-то вроде обидной снисходительности: дескать, иностранец и есть иностранец, что с него взять?

Что касается Диоскуров, то формальности в их отношении Бобби действительно не чувствовал, а когда неожиданно для самого себя поделился этим ощущением со Степаном, тот улыбнулся:

– К врачебной этике, старина, это не относится. Врач должен быть прежде всего внимательным и ответственным, а прочее уж как получится. Формальность тут лишь вредит, так как это требует дополнительного напряжения, а кому оно нужно? Люди не понимают, что для здоровья, причем не только душевного, важна именно приязненность, расположенность к другим. Если я отношусь к тебе хорошо, то мне и самому хорошо. Держать за пазухой камень значит почти наверняка нажить камень в почках. Это, так сказать, метафора. Вот у нас батя, крутой мужик, – он чуть понизил голос, – в органах работал долгое время, железный Феликс, а скукожился в один момент, едва только перестройка началась. При каждом звонке дергался и хватался за пушку: «Это за мной, живым не дамся!» Ну и чего? Три инфаркта подряд, язва желудка и еще куча всего, о чем даже не подозревалось… Так что насмотрелись. Теперь вот подлечиваем его.

Бобби слушал и улыбался, догадываясь, что далеко не все понимает из сказанного. И тем не менее было приятно, что к нему так относятся, даже чем-то личным делятся. Чуть приподнявшись на подушке, он любовался красивым смуглым лицом доктора и думал, что все-таки эти русские странные: зачем рассказывать совершенно чужому человеку про своего отца, сотрудника, если он правильно разобрал, секретных служб, про его болезни и прочее? И при этом вроде как искренне, даже с каким-то особым чувством, словно такая доверительность входит в его обязанности или как-то может содействовать скорейшему выздоровлению пациента. Правда, Степан не со всеми больными так откровенничал, а почему-то именно с ним, с Бобби, явно его выделяя.

Заживало у Бобби довольно быстро, он разгуливал по коридору, перемигивался со смазливыми медсестрами, накинув куртку, выходил на улицу покурить, играл на планшете в angry birds, читал детектив на английском и уже совсем был готов к выписке. Разок ему даже удалось устроить себе праздник – попользоваться муравкой, которую принесла вместе с потрепанным детективом и сигаретами подружка, так что полдня потом он с блаженной улыбкой валялся на кровати и слушал в наушники любимых реперов. Все-таки жизнь клевая штука, даже и в России, к счастью, не совсем еще обуржуазившейся. Было в ней что-то неразгаданное, озадачивавшее, хотя в остальном ничего особенного, страна как страна, ну разве малость дикая, хотя его лично это вполне устраивало.

В ту же ночь, в объятиях морфея (не обошлось и без муравки), Бобби пригрезилось нечто совсем фантастическое. Он расслабленно бродил по золотому горячему песку где-то в теплых южных краях, любовался бирюзой моря с играющими на волнах солнечными бликами, водил хороводы с юными полуобнаженными девами, бегал наперегонки, стрелял из лука и метал копье, соревнуясь в меткости с другими стройными, атлетически сложенными юношами, среди которых выделялись великолепные Диоскуры, наслаждался чарующей музыкой, извлекаемой из каких-то неведомых инструментов, и так все было восхитительно – легко, безмятежно, любовно, будто все они были близкими родственниками, братьями и сестрами. Сильно, радостно билось сердце в предчувствии еще чего-то, светлого и незабываемого, голова кружилась от переполнявшего душу счастья, хотелось обнимать и целовать всех и каждого…