Евгений Шкловский - Точка Омега

Да, голос в согласии с музыкой способен творить чудеса. Я видел это, еще когда пел в нашей маленькой синагоге в Черновцах. Лица прихожан буквально преображались – столько в них появлялось нового, трогательного, возвышенного, печаль перемежалась с надеждой, радость с грустью, глаза загорались любовью… Люди становились нежными и кроткими, как ягнята, а то вдруг в их лицах возникали алые отблески пламени – не того ли самого, каким вспыхнул перед Моисеем терновый куст, сполохи огненного столпа, что вел ночью народ Израилев через пустыню из египетского плена?

Добро бы еще она слышала мое пение в реальном исполнении – без шорохов, потрескиваний и прочих изъянов старой записи. Только в живом голосе первозданная чистота и глубина, только в нем можно расслышать душевную самость, которая доверчиво и страстно открывается миру.

Увы, время нанесло на звук свою окалину. Но эта женщина слышит. Душа слышит душу даже через время и небытие, не это ли и есть прообраз вечной жизни, ее отсвет для тех, кто еще влачит земное существование?

Впрочем, не так. Не влачит – живет! В этом слове кроется великая и сладчайшая тайна. Жизнь, какая ни есть, так ненадолго дарованная человеку, – прекрасна. Я это понял, впервые услышав музыку и ощутив прилив звука к горлу, звука, который должен был стать и стал песней. Только жизнь, только явь и свет! Даже когда музыка печальна и исторгает слезы, а песнь вторит ей тоскующими, безысходными словами, этот свет все равно пробивается, окрыляет душу, уносит ее в те волшебные сферы, где над всем торжествуют великое «есмь» и великое «да».

Не знаю, что уж произошло у этой женщины, но в том крохотном зальце в гигантском незнакомом городе, где мне не привелось побывать, среди немногих собравшихся послушать записи моих выступлений она выглядела растерянной. Судя по всему, она оказалась здесь впервые. Видимо, ей нужно было куда-то выйти из своего одиночества, оторваться от семейных или каких-то других неурядиц, просто побыть среди людей.

Возможно, она уже кое-что слышала про эти музыкальные лекции, да и не столь важно. Ну что ей до моей так и несложившейся жизни, до всех моих удач и поражений, которых было гораздо больше и которые, покатившись снежной лавиной, в конце концов слились в одну-единственную, все обрушившую катастрофу? Что ей до нее?

Впрочем, это я так, пустое брюзжание. На самом деле тут-то, возможно, и кроется загадка человеческой души – в способности раскрываться и откликаться навстречу далекому, принимать его в себя поверх всяких барьеров. Конечно, музыка – великая вещь, в основном это ее заслуга. Ну и, не буду скромничать, мой голос тоже чего-то стоил, им восхищались многие, с нетерпением ждавшие моих выступлений, готовые за любые деньги покупать билеты на концерты, даже не раз смотревшие жалкие (сам это понимаю) фильмы с моим участием.

Воистину неисповедимы пути. Робко ступает она на порог Еврейского общинного дома. Что делает здесь эта крещеная православная русская? Она поднимается по широкой лестнице на третий этаж в читальный зал библиотеки, она спрашивает у худощавой приветливой библиотекарши материалы не о ком-нибудь, а обо мне.

Ей мало слушать записи. Ей хочется побольше узнать: каким я был, как жил, чему отдавал предпочтение? Про все, что сопровождает нас в земных странствиях. Голос трудно отделить от человека. Не значит ли это, что и в самом певце, в глубинах его существа кроется первоисточник? Вроде как и сама личность должна быть какой-то необыкновенной.

Еще одна иллюзия.

Но ведь откуда-то же берется в этом голосе, в его тембре, в его поразительных модуляциях, в его объемности, силе и свободе нечто, к физиологии не имеющее отношения?

А может, она хочет ближе узнать мою религию, почувствовать мою веру, где, помимо природной одаренности, как она предполагает, таятся ключи к моей певческой уникальности. Она хочет узнать ближе нашего Б-га, хотя разве Он только наш?

А был ли я таким уж верующим? Не знаю. Моей верой была музыка, в самые лучшие, самые вдохновенные минуты, когда душа вся растворялась в пении (тоже своего рода транс), когда буквально сгораешь в охватившем тебя пламени и вправду ощущаешь себя в единении с чем-то великим и непостижимым.

Незабываемое, неповторимое переживание, которое хочется длить и длить сколько хватит сил! И откуда-то эти силы берутся, словно их черпаешь из какого-то поистине чудесного кладезя.

Наверно, это состояние может передаваться, заражать других. Женщины вообще эмоциональней, чувствительней, восприимчивей к такого рода вещам. Она же способна слушать мое пение бесконечно – возясь на кухне, пришивая оторвавшуюся пуговицу, занимаясь привычными обыденными делами. Или, наоборот, замерев и закрыв глаза, словно что-то видит там, в облаках своих чувств и мыслей. Лица ее в эти минуты будто касается луч солнца.