Евгений Шкловский - Точка Омега

Как-то сомнительно, что такое дело было у Инны. Зато встречая ее на лестнице или во дворе, немудрено было застыть соляным столбом, завороженно пялясь на ее нежное лицо с бледной матовой кожей, серые с голубинкой улыбчивые глаза и потом долго еще носить в себе ее образ, словно тот непроизвольно впечатывался в тебя.

Дивно! Если признаться честно, все были немного (а кто-то, не исключено, и всерьез) влюблены в нее, но это было какое-то особенное чувство, не столько воодушевлявшее, сколько обескураживавшее. О нем не говорили, хотя все всё, естественно, понимали.

Конечно, Кремневу было трудно. Но и всем было трудно, потому как при нормальных добрососедских отношениях возникала некоторая неловкость. Кто-то при встречах с ним опускал глаза, кто-то просто сторонился, а кто-то делал многозначительную мину, как бы намекая, что посвящен в кремневскую тайну, хотя никакой тайны наверняка не было.

В конечном счете все упиралось в ключ и в замок. Неловкость – это одно, а неудобство – совсем другое. Ковыряться в замочной скважине никому не нравилось.

Однажды Сергиенко, к которому переехала жить мать, женщина преклонных годов, которой без чьей-то помощи трудно было сладить с подъездным замком, а гулять она выходила дважды или даже трижды на дню, попробовал поговорить с Кремневым. Беседовать же ему пришлось не с Кремневым, а именно с Инной, к которой он был тем и направлен. Это не ко мне, сказал Кремнев, это к жене, у нее проблемы. И Сергиенко (а на его месте не прочь бы оказаться каждый) получил возможность пообщаться лично с Инной, что на него, человека холостого и довольно застенчивого, подействовало буквально ошеломляюще, что было заметно по его тоскующе-просветленному лицу, с каким он ходил после этого разговора еще недели полторы, если не больше.

С тех пор, прогуливаясь вместе с престарелой матерью перед подъездом, Сергиенко то и дело скользил затуманенным взором по окнам кремневских апартаментов на втором этаже. Получалось у него совершенно непроизвольно: глаза как бы немного косили в ту сторону и, закатываясь, чуть вверх, словно он не в силах был их удержать. Да и другие обитатели подъезда этим тоже грешили, кто в большей, кто в меньшей степени. И не только потому, наверно, что Инна действительно обладала женским магнетизмом, но и потому, что хотелось наконец понять, в чем же причина такого затворничества вполне, казалось, здоровой, цветущей, обворожительной женщины.

А когда наконец удалось у него выяснить, в чем же все-таки дело, оказалось, что Инна вроде бы боялась незапертых дверей, что-то наподобие агарофобии. «Вроде бы» – поскольку Сергиенко рассказывал об этом как-то невнятно. Он и вообще так разговаривал, хотя, случалось, довольно горячо.

– Мудрят они что-то, – подытожил Шнуров, – я ничего про такое не слыхал. Понятно, страхи бывают разные, но все равно странно. Кивают друг на друга. Конечно, Инне все можно простить, и не только это. Для такой женщины чего только не сделаешь, вот Кремнев этим и пользуется. А между тем совершенно не хочется тыркаться в замке.

Несколько слов о Сергиенко. Бачки на висках, рыжеватая курчавая бородка, большие очки в толстой оправе. Если честно, странноватый человек, хотя с другой стороны, ничего особенного. Ну замкнутый, ну не слишком общительный, ну как бы немного полусонный, что, впрочем, могло объясняться обычной его задумчивостью. А так нормальный человек, заботливый сын, неплохой, судя по отзывам, специалист.

Историк по образованию, он преподавал в московском престижном вузе, совмещал в каком-то исследовательском академическом центре. На него как на историка и в какой-то мере политолога был спрос в массмедиа, так что голос его, случалось, звучал по радио или даже с экрана телевизора, на всяких дискуссиях и круглых столах.

Главная его идея, если в двух словах, заключалась в том, что история – не совсем то, чем ее обычно принято считать, не просто некий ход событий, не только взаимодействие разных социальных сил, это все на поверхности, а что действительно все определяет, так это подспудное движение человеческих страстей, причем не всех людей подряд, а только избранных натур, специально предназначенных природой для возгонки процесса.

Натуры же эти, в отличие от прочих, наделены особой чувствительностью к тайным вызовам бытия, на которые они и отвечают по мере отпущенных им сил и способностей (а отпущено им больше чем кому бы то ни было). И ведут они себя по жизни так, словно законы не для них писаны, потому как движет ими нечто более сущностное. Тут Сергиенко обычно многозначительно замолкал, и взгляд его устремлялся вдаль, как если бы он видел совсем другие горизонты и другие звезды.